|
Гильгамеш, куда бежишь ты?
Жизнь, которую ты ищешь, ты её не найдёшь!
*******
Никогда не было, Гильгамеш, здесь ни моста, ни брода.
И никто из приходивших сюда с начала времён не перешёл через это море…
Здесь лежат воды смерти, и доступа к ним нет!
«Эпос о Гильгамеше»
- Вы не жалеете?
Он включил вентилятор. Два часа разговора. День был уже в самом разгаре, солнце поднялось высоко.
Лучи отвесно били в окна.
Яростные, жёсткие, раскалённые – они навылет пробивали и толстые затем-нённые стёкла, и плотные, тяжёлые тёмно-жёлтые шторы, и (лишь едва ослаб-ленные этими преградами) сжатым, густым потоком полдневного огня врыва-лись в комнату, словно направляемые извне неумолимой, безжалостной силой, стремящейся выжечь здание, пеплом покрыть его стены, засыпать тлеющим уг-лем его бетонную плоть.
Стены грелись. Стало трудно дышать.
Воздух стал похож на горячую, тяжёлую воду, и казалось, что незримая эта вода медленно поднимается всё выше и выше, от пыльного ковра на полу к по-дошвам кроссовок, к голеням, коленям, пояснице, животу, и, что самое отврати-тельное, к горлу…
Я так боялся, что мне придётся отведать невидимой этой воды, что почти не слушал моего собеседника. И на вопрос его я не ответил. Не потому, что просто пропустил его мимо ушей. Не потому, что он показался мне маловажным или заданным просто для проформы. Нечто вроде проявления дежурной вежливости («вы довольны своей покупкой ?», «вам не жмёт?», «не захотите потом обме-нять ?»).
Нет, совсем не поэтому. Эти люди (я знал это точно) риторических вопросов не задают. И к дежурной вежливости со всеми её многочисленными и подчас весьма утомительными (по крайней мере, для меня) ритуалами совершенно не склонны.
У моего собеседника было право задать этот вопрос. И я обязан был на него ответить.
Я принял правила игры. Я пришёл к ним. Откровенно говоря, правила этой иг-ры были придуманы мной. Разве только вступил я в игру с помощью этих лю-дей. Но предложил правила я.
И потому мне было бы так просто ответить на его вопрос.
Не жалею! Нисколько! Во-первых, потому что поздно. Нет, технически выпол-нение моего плана вполне можно было бы приостановить. Пожалуй, в любом случае нашлась бы пара убедительных аргументов для отсрочки (моё болезнен-ное состояние, побочная инфекция, есть возможность дождаться какого-нибудь массового мероприятия в Москве - для большего эффекта задуманной акции… ну, и что-нибудь ещё в этом роде). Поздно… по другой причине.
Мне уже было некуда возвращаться.
Нет, это не касалось перемещения в пространстве. Квартира моя была пуста и ждала меня. Не то, чтобы она очень меня любила или скучала в одиночестве. Я слишком долго жил в ней (или с ней ?) и оттого она стала похожа на меня само-го. Ей меньше всего было нужно чьё-либо общество, а моё – особенно. Я не слишком то за ней ухаживал… И едва ли был ей мил и любезен. Нет, просто квартиры должны ждать. Если они пусты. Такова их природа, а уж создал их такими Господь или замыслили архитекторы и сделали строители – то мне не-ведомо. Я знаю лишь их природу, но не её происхождение.
Возвращаться…
Потому она ждёт. Меня. Ей просто больше некого ждать. А мне больше некуда идти. Так мы и встречаемся, вновь и вновь. Встретимся и ещё раз… И, быть может, когда-нибудь я останусь с ней навсегда. Вот только… она будет пустой.
Меня в ней не будет. Пустота, растворение. Даже не призрак, не тень, не дым, не останки. Не гниение плоти. Не иссушение. Не изнурение предсмертное. Мо-щи, мумия – после.
Ничто.
Снимут обои. Поменяют мебель. Поменяют замок в двери, а, может, и саму дверь тоже поменяют. Выкинут старые фотографии. Гардероб… Кому он ну-жен? Тоже выкинут…
Чёрт, что я несу?
Несу, несу в себе!
Вернее, буду нести…
Да после такого не то обои – и пол разберут к чёртовой матери. Гардероб, ме-бель, телевизор, ящик старые из кладовки, даже мусор из ведра – всё, всё со-жгут, испепелят и на три метра в землю закопают. А потом – ещё и хлоркой сверху. И плиту бетонную на могильник…
Да, не могила, пожалуй, у меня будет. Именно могильник.
Место упокоения скотов и ангелов. А ангел – с чашею яда. Так в святой книге написано.
И квартиру… Неужели и её хлоркой посыплют? Все уголки, все щёлочки?
Вот так все следы мои хлорка заметёт. Чистый снег… Жалко, не тает. И пахнет скверно.
Не зимой. Забвением. Проклятьем.
Так меняется… всё…
- Призадумались ? Или готовитесь передумать ?
- Отчего же… Решение я принял. Менять не собираюсь. Да и свинство было бы, пожалуй, с моей стороны сейчас решение менять. Люди на меня уже потра-тились. Билет купили. Дорогой билет, наверное… Шутка ли – двенадцать часов полёта. Да ещё и с пересадкой… И не только это. В аэропорт доставили. И здесь встречали. Да и комната у вас… То есть, не у вас, в отеле. Это ведь тоже чего-то стоит. Так что…
Он достаёт блокнот и ручку.
Кладёт блокнот на стол так, чтобы я его видел (под углом, точно выверенным углом).
Столбики цифр.
- Билет – пятьсот пятьдесят долларов. Экономическим классом. Трансфер от аэропорта – пятнадцать долларов, оплата услуг сопровождающего и водителя. Это если местную валюту в доллары перевести. Комната ваша по уровню – примерно две с половиной звёздочки. По местным ценам – примерно тридцать – сорок долларов в сутки. Питание ваше – долларов двадцать в день. Завтрак – шведский стол. Так вы его называете? Фрукты здесь дешёвые. Благо климат райский, по три урожая в год вызревает. Жарко только очень. И влажность вы-сокая. Океан рядом, и земля местами заболочена. Хороший кондиционер и чис-тая, фильтрованная вода – вот основные затраты на ваше проживание.
- А воду то зачем фильтровать ? Заразой больше, заразой меньше…
- О, это не так. Совсем не так. Взаимодействие микроорганизмов, тем более болезнетворных – вещь весьма сложная. Этот процесс в некоторых случаях во-обще непредсказуем. Вы же – наше оружие. А схема воздействия оружия на живую силу противника должна быть максимально чёткой, ясной и, самое глав-ное, предсказуемой и просчитываемой. Впрочем, об этом вам расскажут попод-робней. Несколько позже… Сейчас же я вас хочу о другом спросить. Все эти затраты, о которых вы говорили – несколько сот долларов. Не тысяч даже. Все-го несколько сот… Даже если учесть ваш скромный гонорар и некоторую сум-му на карманные расходы, которой мы вас снабдим – цена не слишком высока. Вы, что же, свою жизнь так дёшево цените? Или не хотите хороших людей под-водить? Но это же весьма странная аргументация. Вы не находите? Мы посыла-ем вас на смерть, на верную гибель… Да – именно на верную гибель. Не даём ни малейшего шанса на спасение. Более того – большая часть нашего замысла построена именно на гарантированности вашей гибели. Вашей и тысяч, а, мо-жет быть, и сотен тысяч ваших сограждан. И вы «не хотите подводить»? А по-чему, позвольте спросить? Почему бы вам нас не подвести? Что вам мешает это сделать? Как было бы красиво и благородно с вашей стороны – отказаться от нашего предложения. Передумать. Вернуться в Москву. И, скажем, прямиком на Лубянку. Рассказать там о нашем разговоре. Описать мою внешность. Рас-сказать, где именно вы были. В какой стране. В каком городе. В каком именно месте. Подробно описать дорогу, по которой вас везли от аэропорта. Рассказать о том, кто именно вас встречал. На какой машине вёз. С какими номерами… Номера запомнили?
- Нет. Я вообще… Должен признаться, что я не слишком наблюдателен.
- Не запомнили? А могли бы. Вас же не на такси встречали, как вы понимаете.
- А я пока не различаю – где тут у вас такси, а где просто машины.
- Ну, могли бы всё-таки и понаблюдательней быть. Вдруг в жизни пригодится? Вдруг она у вас действительно долгой будет? А если вы вашим спецслужбам ещё и о предварительных переговорах поподробней расскажете и о вашем зада-нии… Ведь национальным героем можете стать! А, Игорь? Плохо ли – стать национальным героем? Разоблачить заговор, встать в первые ряды борцов с террором! Это ведь модно сейчас – с террором бороться. Раньше вот модно бы-ло с лишним весом бороться, отчего количество толстяков на нашей планете, особенно в Западном её полушарии, здорово увеличилось. Сейчас с террором борются. Результат, пожалуй… Такой же будет ? Как вы думаете?
- Не знаю. Возможно, когда-нибудь, в светлый, праздничный день, на главной площади какого-нибудь крупного города, Парижа, Лондона, Москвы или Нью-Йорка, при большом стечении народа, под радостные крики, свист и аплодис-менты, палач отрубит голову последнему террористу на земле. И после – наста-нет тишь, гладь и всеобщая благодать.
- И небо в свиток свернётся, и ангелы вострубят, - мой собеседник улыбнулся и подвинул ко мне высокий, запотевший в жаре и духоте стакан с бледно-жёлтым апельсиновым соком. – А ампутацию головы проведёт, я полагаю, по-следний палач на Земле. Так, что ли? Да, приятные фантазии. Были христиане в Средние века, которые и впрямь мечтали о том светлом дне, когда дьявола в пылающее серное озеро бросят. Одна беда – дьявола до сих пор никак найти не могут. А терроризм – он как дьявол. Или как Бог. Все о нём говорят – никто не знает, что это такое. Сколько людей – столько мнений.
- А вы знаете, что это такое ? – спросил я, отпивая сок (видно, по мере утоле-ния жажды, самоуверенность моя возрастала всё больше и больше).
- Не то, чтобы знаю… Хотя, одно определение могу дать. Одно из многих. Террор – это название переходного периода. Это просто переход от мечтаний и фантазий о новой системе общественных отношений к установлению этой сис-темы. Это стадия гусеницы.
- Гусеницы? – от такого неожиданного определения я едва не подавился соком. – Террорист – гусеница?
- Именно так. Гусеница, объедающая листья.
- Объедающая листья… Чтобы стать бабочкой?
- Чтобы все стали бабочками. А для этого нужно объесть много листьев. Очень много.
- Да, да… А если учесть, что бабочками не все хотят стать…
- Каждая гусеница рано или поздно залезет в кокон. Но не из каждого кокона вылетит бабочка. Есть люди, которым не всё равно, что именно после них оста-нется; вылетит ли из кокона прекрасная бабочка или же останется мёртвый, вы-сохший червяк, спелёнутый шёлковыми нитями.
- Вы говорите о них в третьем лице…
- Мы – не они.
- То есть, надо так понимать, что террористами вы себя не считаете?
- Да, понимать надо именно так.
- А кем вы себя считаете? Дрессировщиками тутовых шелкопрядов?
Он рассмеялся. Так звонко, легко, открыто, что на миг я поверил, будто ирония моя и впрямь не к месту (и даже, возможно, могла бы не рассмешить, а обидеть его, будь он человеком более ранимым и с чуть меньшим чувством юмора).
- Мы – всего лишь бюрократы. Скучные, серые, ничем не примечательные бю-рократы. Ещё здесь есть учёные. Химики, микробиологи… Есть замечательные, великолепные, просто гениальные медики. Корифеи в своём деле. Умницы, ра-ботоголики… Правильно я сказал?
- Правильно.
- Да, гении! Вот с ними вам общаться будет интересно. Вот они – люди дейст-вительно необычные, особенные, отмеченные печатью Божией… Именно Бо-жией! А мы… О, вы бы, пожалуй, безмерно удивились бы, узнав, вернее, осоз-нав, насколько же мы обычные, заурядные, до скуки, до зевоты банальные лю-ди. У нас лица как будто маслом смазаны…
- То есть?
- А любой взгляд с нас соскальзывает. Зацепиться не за что. Так не жалеете, что с такими скучными людьми связались? И не просто связались, а… жизнь… Да, жизнь готовы отдать. Нужно ли это вам, Игорь?
- Ну, положим, жизнь я отдам не вам…
- Объективно – нам.
- Объективные обстоятельства меня не интересуют. Важно только то, что внутри меня.
- А что внутри вас?
- Мне не очень нравятся ваши сравнения. Бабочка, гусеница… Красиво и за-таскано. Донельзя. Я скажу проще. Внутри меня человек. Человек, который мог бы жить. Долго, счастливо, прекрасно. Ему это было написано на роду.
- Вы верите в предопределение?
- Предопределение… Да, оно существует. Но не для всех. Для некоторых. Для этого человека… было. Там, на небесах, в большой, толстой книге для него на-писана была целая глава… По белоснежной бумаге – небесно-лазоревыми чер-нилами.
- Вы видели эту книгу?
- Видел. И даже читал.
- Хорошо. Глава. Написана. А потом?
- Потом… Всё не так. Не так.
- Несовпадение? Кто-то оспорил волю Господа? Сделал всё по своему? Кто же этот негодяй, укравший вашу уникальную, замечательную, неповторимую, сча-стливейшую судьбу?
- Каждый… Каждый по чуть-чуть. По кусочку. А главное… Это трудно опре-делить. Мысль совершенно воздушная. Определить – значит ухватить…
- Ухватить мысль? Да, мне знакомо это выражение. Но вот что касается воз-душной мысли… Честно говоря, меня это беспокоит. Не скрою, я много време-ни потратил на чтение вашей переписки…
- Вам и её показали?
- Разумеется, Игорь. С неё то всё и началось. И вы знаете, я почувствовал, что ужасно отстал от жизни. Можно так сказать : «ужасно отстал»?
- Да, если это действительно так. Если это действительно ужасно.
- Это действительно так. Появилось много вещей, которые я совершенно не в состоянии понять. Меня это пугает… Страшно, честное слово.
Он замолчал, словно ожидая, что я спрошу его, какие же вещи стали для него непонятны. И в чём причина его страха.
Так это было или не так – проверять я не стал. Разговор уже начал меня утом-лять, временами казалось даже, будто он своими вопросами намеренно выматы-вает меня, доводя до отупления или… неосознанной откровенности.
Я не стал проверять. Я задал этот (как мне казалось) терпеливо ожидаемый им вопрос.
- И какие же именно вещи стали вам непонятны?
- Мотивы, Игорь. Всё начинается с них. Это то, что задаёт вектор развития, на-правление движение. Осознанные или неосознанные, но ни существуют. Всегда. Вы согласны со мной?
- Пожалуй… да. Согласен.
- Хорошо. Обратимся к вашему случаю. Не скажу, что он типичен, но по сво-ему – показателен. Признаюсь честно, Игорь, я не могу вас понять…
- Вот как ?
- Да, именно так. Не могу понять. И это меня беспокоит. Похоже, я совершен-но перестал ориентироваться в этом запутанном мире. Возможно…
Он улыбнулся, едва заметно. Одними уголками губ. Его улыбка была мягкой и немного печальной.
- … Возможно, я просто теряю профессионализм. Это не первый случай, когда мотивы поступков человека, с которым я планирую работать, мне не понятны. Собственно, странности поведения и психологические «белые пятна» - это про-сто часть моей работы. Видимо, это уже некие свойства контингента. Но ваш случай…
- Боже, что же такого странного в моём случае ? Разве только то, что я не имею дело со взрывчаткой. И огнестрельным оружием. Но это, по моему, так баналь-но. Даже пошло…
- Да, красоты в том мало. А террор – это прежде всего эстетика. Чувство пре-красного. Вы ведь хотите возродить первозданную красоту террора. Вернуть те времена, когда террор был привилегией поэтов и пророков. Когда он нёс в себе созидающее начало. Времена, когда он был божественной стихией, а не частью скучной и… пошлой политической борьбы. Не так ли ?
Чёрт, он цитировал меня. Я слышал мои собственные фразы. Всё, что я писал когда-то… Ну и память же у него!
- Так.
- А эстетизация террора – не верх ли пошлости, Игорь ?
Мне надоело. Надоело отвечать на его вопросы. Он хочет меня подловить ? На противоречии, неуверенности, позёрстве? Да ради бога!
Но к чему это?
- Вы читали мою переписку. Зачем опять задавать вопросы, на которые я уже ответил когда-то?
- А вы привыкайте, Игорь. Иногда приходится по несколько раз отвечать на один и тот же вопрос. И, что самое интересное, ответы со временем меняются. И это вовсе не обязательно свидетельство неискренности. Просто иногда чело-веку надо помочь… познать самого себя.
- Ну что ж… помогите.
Он подвинул вентилятор. Немного, буквально на сантиметр. Но очень точно – тягучая, плотная струйка закрученного лопастями воздуха потекла по моему лицу. Не свежесть – томление, словно подогретой в долгих трубах водой потек-ло по лбу, по щекам. Длинными струями, в нитки тянутыми каплями, но так легче. Легче.
Он поможет. Ещё немного – и он поможет.
Почему нет кондиционера?
В тот момент я отчего-то отчётливо (и откуда взялась эта ясность осознания?) понял, что помещение это – временное пристанище. Просто комната, снятая ими на время.
«Ими»… Тем человеком и остальными… Теми, кто заметил меня. Кто меня пригласил. Кто дал шанс… остаться самим собой.
Они сняли это помещение. Едва ли только для того, чтобы встретить меня. Ед-ва ли только для меня. Есть и ещё… ещё добровольцы. Претенденты на бес-смертие.
Интересно, сколько их? Ещё трое? Четверо? Десяток? Сотня?
И все они проходят через такие беседы. Только ли в этой комнате ? Или в раз-ных концах раскалённого этого, задыхающегося в душном тропическом мареве огромного города, в других комнатах с тяжёлыми шторами (или там на окнах жалюзи?) за столами, на которых стоят стаканы с бледно-жёлтым апельсиновым соком сидят люди… Бледные, как и я. Прямиком из зимней страны. И мотивы… У каждого свои мотивы. Деньги, религия. Разочарованность. Отчаяние. Надеж-да. Страх. Безрассудство.
- … И ещё – желание прославиться. Частный случай стремления стать бес-смертным. А что у вас, Игорь? Где ваша пустота? Раньше всё было просто. Лю-ди приходили к нам устраиваться на работу. У нас отчего-то репутация щедрых работодателей, хотя, откровенно говоря, бюджет наш весьма и весьма ограни-чен. Но люди вполне резонно полагали, что мы не пожалеем денег за хорошо проделанную работу – и шли к нам. Их понять было легко. И легко было по-нять, когда именно они начнут нас предавать. У этих была пустота в карманах. Были люди, которые приходили к нам, руководствуясь религиозными убежде-ниями. Этот тип людей на осознанное предательство не способен. В том смыс-ле, что ни один свой поступок они никогда не смогут осознать как предательст-во. Ведь даже предавая, они честны. Перед собой. Но у этих людей иная пусто-та. Пустота в голове. Потому любой человек, превзошедший их в показном фа-натизме, способен вести их как собаку в ошейнике. От этих людей не так много пользы… как думают некоторые. И есть весьма перспективный контингент. С пустотой в душе. Им просто хочется умереть. Красиво. И осмысленно. Или с имитацией осмысленности. Картонная смерть. Клоунская. Зато на арене. Гла-диатор – просто клоун с мечом, которого довели до истерики ибросили в шу-товское сражение против таких же истеричных клоунов. Но публике страшно. Она боится. Смешное становится страшным. Цирк гладиаторов и клоунский цирк не просто переходят один в другой. Одновременно они существуют в од-ной и той же точке пространства. Один внутри другого. Вы любите людей, ко-торые мечтают о красивой и глупой смерти? Непременно глупой?
- Полагаю, этот тип людей перспективен для разовых акций ? Вдруг кто-то предложит им на два килограмма больше славы, чем вы? Или на полкило боль-ше смеха?
Он засмеялся. Моя откровенность ему явно понравилась.
- Никто не предложит им славы больше, чем мы. И никто не предложит боль-ше смеха. Никто, Игорь ! Это одна из немногих гарантий, которые мы даём. Но вот что странно… В последнее время всё чаше и чаще я встречаю людей… как бы сказать… смешанного типа. Представьте, как это необычно – человек, у ко-торого пустота повсюду. В голове, в душе. В кошельке. Может, когда-то давно, много лет назад, в пелёнки вместо младенца завернули воздух. С того всё и по-шло… А ведь у вас…
- А у меня ?
Он закрыл блокнот.
- У вас… Вы действительно хотите умереть. По крайней мере, здесь ваша ис-кренность – вне сомнений.
Муравей полз по стене.
Сверху вниз.
Он был огромен и вял. Полз медленно, застывая надолго, как будто засыпал на ходу. Словно жара допекла и его.
Но ведь он то к ней должен быть привычен. Он местный.
Всё время хочется спать.
В гостиничном номере кондиционер есть. Он работает громко, с гулом и трес-ком. Иногда ревёт и мелко вибрирует, словно заглотнув особенно большую порцию влажного липкого воздуха.
Иногда из-под решётки его стекает вниз тонкая, прохладная струйка конденса-та. На крашеной в светло-жёлтое стене – плывут разводы. Бледно-зелёный узор…
А может, муравей медлителен от прохлады, а не от жары? В комнате всё-таки куда прохладней, чем на улице. Кондиционер, конечно, допотопный , но воз-дух холодит исправно.
Господи, если бы он ещё и не ревел как трактор!
Впрочем, дарёному коню… За номер плачу не я.
Беседа была вчера. Сегодня меня никто не беспокоит.
Я даже не знаю, каков был результат этой беседы.
Быть может, на мне решили поставить крест ? В буквальном смысле слова ? И гораздо раньше, чем я думаю.
У меня не было сомнений в том, что меня ожидает при отрицательном резуль-тате вчерашнего разговора. Я был уверен, что в этом случае меня ни при каких обстоятельствах не отправят обратно в Москву и не попросят (пусть даже очень убедительно) забыть всё, что было в моей жизни… в последние двадцать дней.
Всё просто – в чужой стране, по подложному паспорту, под чужой фамилией, ни слова на местном языке. Если и есть что-то очень, очень лёгкое и незначи-тельное – так это моя ликвидация.
Впрочем, мысль о смерти нисколько меня не беспокоила. Ведь именно за ней я сюда и приехал. Разве только, я не смогу…
- Сука !
От соседа несло перегаром.
Серо-синий дым плывёт над лестницей. Косые линии зубчатых пролётов обре-заны узкими площадками с коричнево-серыми, затёртыми сотнями подошв плитками. Зубья-ступеньки режут воздух, цепляют белый кафель стен.
Дом спит. Близко к полночи.
Сосед снова пьян. Глаза его белые. В них ненависть. Пьяная ненависть.
- Сука! Выблядок! Говнюк!
Мне всё равно.
Мне давно на всё наплевать.
Мне надо пройти наверх. Сосед сидит на ступеньках. Ругается и хрипит. Слю-на течёт по шершавому подбородку, по грязно-серой щетине.
Я пытаюсь перешагнуть через его ноги. Ноги дёргаются.
Я спотыкаюсь…
Муравей снова пустился в путь.
На этот раз мне кажется, что ползёт он куда быстрее, чем ранее. Отдохнул, на-верное?
Или в прохладе номера ему стало полегче.
А мне не легче. У меня болит голова.
Слишком много сплю.
Я ещё здоров (странно звучит, не так ли?). Здоров… но плохо себя чувствую.
Интересно, когда я заболею… буду ли я чувствовать себя лучше?
Где-то я слышал (теперь уже не могу вспомнить, где именно… кажется, какая-то телепередача), что течение некоторых болезней необычно. Больной начинает чувствовать себя лучше, наблюдается даже временный подъём сил. Настрое-ние… чудесное. Поют птицы.
Маленькие птицы. Маленькие птицы с резкими, пронзительными голосами.
Одну из них я встретил совсем недавно. Этой осенью.
Да, тогда она ещё была маленькой.
Сидела у меня на плече и я её почти не чувствовал. Только иногда… малень-кие, колкие коготки впивались мне в кожу. Даже сквозь ткань… пиджака, ру-башки, куртки; днём, вечером – она пробовала мою кожу на прочность.
Ночь она спрыгивала с плеча и спала на подушке. Рядом с моей головой. Во сне её крылья дрожали. Иногда она проводила перьями по моим щекам.
Клюв у неё был бледно-серый, покрытый тонким, едва заметным слоем воска.
Она едва открывала его. Словно задыхалась. Или хотела пить.
И пела…
Пела ли?
Тонкий свист. Временами – пронзительный, надсадный. Он обрывался. На ми-нуту, другую. Потом начинался вновь.
Песня. Песня, тонким крутящимся железом звуков сверлившая мне мозги.
Кажется, она насквозь просверлила мне череп.
На подушку потекла кровь.
Капли падали на наволочку. Впитывались. Одна за другой чёрные капли пада-ли вниз. Беззвучно.
Пятно росло, расползалось по затёртой снами хлопковой ткани, изгибалось по складкам, сохнущей хваткой склеивая волокна.
«У тебя нос разбит»
Песня прервалась. Наступила тишина.
Птица сидела на спинке кровати и, изогнув голову, с любопытством смотрела на меня.
«Ты чего вскочил? Спал бы да спал…»
Она могла говорить!
Я выпрыгнул из постели. Затылком ударился об угол шкафа – и замер, неот-рывно глядя на странную эту птицу.
«А что тут такого? Да, я могу говорить! Разве, по-твоему, только попугаи уме-ют разговаривать? Тоже мне, орнитолог нашёлся!»
Струйка потекла по подбородку. На вдохе, от носа к горлу, солёным кляпом…
Судорога сжала горло. Я закашлял, отплёвывая густую, клейкую слюну.
Ладонью на грудь – там пальцы собрали кожу.
Я согнулся в мучительном, долгом припадке удушья.
«Я же говорила – нос разбит» назидательно заявила птица. «Спишь беспокой-но, о здоровье не думаешь. Дёргаешься всё время во сне, рычишь как зверь. Будто душит тебя кто-то или петлю на шею набрасывает. Молоко на ночь тёп-лое принимать пробовал?»
- Уйди! – закричал я.
И присел на пол, привалившись к краю кровати.
«Чего пачкаешься?» ворчливо осведомилась птица. «В душ теперь иди! Гряз-ным лезть в постель и не думай. Я, между прочим, тоже здесь живу…»
- Ты нигде не живёшь, - прошептал я.
Может, это у меня сон такой?
«Сон…» продолжала ворчать птица, спрыгнув со спинки на одеяло. «Завтра утром проснёшься, пятно увидишь – сразу поймёшь, что не сон. Это, милый, самая что ни на есть дурацкая явь. А чем, собственно, не доволен? Вампир, что ли, к тебе заявился или монстр какой? Маленькая птичка, очень даже симпатич-ная…»
Птица гордо расправила крылья, подержала с полминуты – и сложила опять.
«И совершенно при том безобидная. И выгода опять таки. Не надо в зоомага-зин ехать, клетку покупать. Да и корм я сама добывать умею. Сопровождать мо-гу везде. И самое главное – я совсем, совсем незаметна для окружающих. Меня и в гостиницу, и в самолёт…»
- Уйди! – снова выкрикнул я. – Это из-за тебя всё! Из-за песен твоих…
Череп пробила…
«Совсем сдурел!» заявила птица. «Цел твой череп, цел. К сожалению. Нос ты себе разбил во сне. Кулаком, наверное, заехал. Ты же не только ворочаешься, ты же ещё и кулаками машешь. Честное слово, кулаками. Бывало, как дашь по стенке – прямо страшно становится…»
- Ты кто?
«Слепой, что ли?» птица прыгнула мне на плечо. «Птица, как видишь. Ма-ленькая говорящая птица. Я ещё и петь умею!»
- Не надо…
«У тебя слуха нет»
- Ты оглушила. Клевала меня в уши. И в голову. Пробила череп…
«Эх, не везёт мне с тобой» вздохнула горестно птица.
Коготки иглами кольнули кожу.
От её лапок шёл холод.
- Ты холодная. Мёртвая?
Птица молчала.
- Может, тебя нет?
Она молчала.
Глаза закрывались. Сон невпопад, путанный – голубые, прыгающие, дрожащие линии в облаке белых искр на чёрном поле.
«Холод нужен» сказала вдруг птица.
Сон отступил, поднялся к потолку, навис в ожидании.
«Он вернётся. Ещё полночи впереди. Нельзя так засыпать – нос разбит и кровь капает. Надо в ванную, нос под кран. И воды холодной, побольше. А потом го-лову запрокинуть и спать. Пока кровь не остановится. А то опять захлебнёшь-ся…»
Я согнулся, схватился за край кровати, и поднялся.
«И душ бы принять…» напомнила птица.
- Замолчи!
«Странный ты…»
- На себя посмотри.
«Я в зеркале не отражаюсь»
- Отродье ты… С того света.
«Ничего подобного» грустно ответила птица. «Просто я ещё маленькая, а у те-бя всего два зеркала, да и те высоко подвешены. А висеть в воздухе я ещё не умею. Ну нечего! Скоро я подрасту…»
- Я выброшу тебя. В унитаз смою!
«…Я подрасту – и всё будет хорошо. Тебе понравится со мной. Я хорошая, до-брая. А знаешь, как меня зовут?»
От яркой лампочки в коридоре заслезились глаза.
«Знаешь, как меня зовут?»
Зазвонил телефон.
Я снял трубку.
«Mister Samarin?»
Я молчал.
«Hallo! Is it room number twenty five?»
- Слушаю, - ответил я.
Почему-то по-русски.
«Nice to hear you, Mister Samarin. How are you? I’m Lee. Did Yon warned you about my call?”
- Предупреждал…
«Sorry, I can not understand you. Speak English please. I’m waiting for you downstairs. When will you be there?»
- In ten minutes… How can I recognize you?
«White trousers, white shirt with short sleeves. Black glasses. To make sure just ask me about my name. I don’t think there are a lot of Lees in the lobby».
- Well… Wait…
«OK. Please don’t worry. We have some time…»
Короткие гудки.
Пальмы плывут за окном одна за другой.
Свет насквозь пробивает листву, прожигает её, режет на тонкие ломти. Тонкие листья распахнувшимся, раздёрганным ветром веером расходятся от ветвей, дрожат и мелко вибрируют. Узор – полосками бойниц, из которых бьёт узкий, точно направленный луч.
Чёрные листья на бело-жёлтом солнце.
Серые, бугристые стволы. Кокосовая скорлупа на обочине.
Белый песок. Тёмно-зелёный край заболоченной канавы.
Машина свернула вправо.
Тянется длинный, высокий забор. Вот он прервался на мгновение – узкий про-улок, укрытый печальной тенью.
Где-то в глубине – красная вывеска. Кока-кола. Сонная лавка в декабрьском полдне.
Старик в оранжевой майке, сидевший на пороге лавки, у пыльной, заклеенной выцветшими календарями (мелькнули цифры – 2001, 2002…) поднял в привет-ствии руку.
Рука замерла.
Едва ли старик знал водителя.
Быть может, ему просто было скучно. Хотелось поболтать с кем-нибудь. Ска-зать кому-нибудь : «Привет!»
(Кстати, как это звучит на местном языке?)
Или помахать рукой вслед проезжающей машине.
И услышать в ответ короткий гудок.
Водитель не реагирует на приветствия. Руки лежат на руле. Он смотрит на до-рогу и всё время молчит. Он вообще ни на что не реагирует.
Синяя кепка – бейсболка надвинута на самые брови. Тёмные очки – такие же, как и Ли (или как там его зовут на самом деле?).
Гудка небыло. Машина пронеслась мимо.
Высокие кусты изумрудно-зелёной стеной с узором жёлтых цветков.
Какой у них запах? Должно быть, приторно-сладкий.
Окна в машине закрыты. Только шипение воздуха, бьющего сквозь развёрну-тые к стёклам сопла кондиционера. И навязчивый одеколонный запах аромати-затора.
Такой же запах и в холле гостиницы.
Может, просто нарвать этих жёлтых цветков и разбросать их повсюду.
Я один на заднем сиденье. Движенья ничто и никто не стесняет.
Я тянусь к окну.
Ли поворачивает голову. Улыбается.
Глаз не видно за чёрными стёклами очков, но я уверен – теперь это узкие, со-всем узкие добродушные щёлки.
«Природой интересуетесь, дорогой гость?»
- Poison, - говорит Ли, показывая на цветки. – Very dangerous…
Яд. Цветки ядовиты.
Ли качает головой и отворачивается.
Я отражаюсь в зеркале заднего вида.
Он контролирует все мои движения.
Я сам скоро стану ядовитым.
Может, со временем и пожелтею. Запах, правда…
Какие будут симптомы? Кашель, кровь горлом, боли в желудке?
Кожа покроется коричневой коркой? Или струпьями?
Отвалятся ногти?
А может, раздуюсь как шар. Зловонный кожаный шар.
Надо будет взять иголку и проткнуть собственный живот. В помертвевшей ко-же не будет боли. Только давление, движение в глубь упругой, подпираемой газами плоти.
Хотя… К чему все эти догадки?
Сейчас всё расскажут. Всё объяснят. Проинструктируют.
Возможно, им совершенно ни к чему слишком явные симптомы ужасной бо-лезни. Им нужна смерть. Просто смерть.
Буду ли я белый, серый, коричневый, чёрный или розовый и цветущий – всё равно. Внешняя форма контейнера большого значения не имеет.
Распыление…
Машина ещё раз повернула направо.
Снова забор. Белый, плотно пригнанный в сплошную, идеально ровную плос-кость, кирпич.
Похож на прежний. Возможно, это он есть, только мы объезжаем огорожен-ную территорию с другой стороны.
Потемнело – и слева, отсекая пространство поросших кустами пустырей, тис-ками дорогу в узкий просвет, потянулся забор из того же белого кирпича.
Стоп. Тупик. Глухой тупик.
Заборы сомкнулись. Стена с трёх сторон.
Машина остановилась, едва не ткнувшись бампером в наискось, по диагонали зачернённою тенью кирпичную кладку.
Водитель заглушил двигатель.
Щёлкнув тумблером, выключил кондиционер.
Прыгнула вверх кнопка замка на двери.
- Welcome, - сказал Ли и широким жестом гостеприимного хозяина показал на дверь справа от машины.
Я сразу и не заметил её.
Стальная, массивная дверь, выкрашенная светло-серой краской, полностью сливалась со стеной. В одну линию.
Ни единого выступа. Нет дверной ручки. Нет ни замка, ни замочной скважины. Нет дверного глазка. Нет ничего.
Только ровная стальная поверхность.
Мы остановились точно у неё.
Видимо, водитель очень хорошо знал, где и как надо останавливаться.
Ли вышел из машины (еле сумев выбраться – настолько узок был этот про-улок).
Подошёл к двери.
Вынул из чехла на поясе мобильный телефон и набрал номер.
Потом, ни сказав ни слова, отключил его и снова убрал в чехол.
Через полминуты дверь бесшумно открылась (створка двери ушла внутрь, скрывшись в темноте).
Ли махнул мне, приглашаю войти.
«Точный расчёт» подумал я.
Ни единого лишнего мгновения на улице.
Из машины – сразу внутрь.
Наверное, на секунду я всё-таки замешкался. Потому что мне показалось, что кто-то наблюдает за мной.
Я готов был поклясться, что где-то там, в стене и на ней, спрятана телекамера.
Но, честное слово, её совсем, совсем не было видно.
Только чувствовалось…
- А я был недавно у вас, в Москве…
Девушка в белом халате поставила на стол два стакана с минеральной водой.
Два стакана из голубоватого стекла, словно два цилиндра тонкого, звенящего льда.
Вода дрогнула едва заметно – ветерок пролетел по комнате, тронул прозрач-ный холод. Словно хотел отпить глоток, да не смог. Самую малость, незримую долю влаги унёс с собой.
В комнате тихо. Серые стены. Белый потолок. Лампы – хирургический, ров-ный, мёртвый свет.
Нет окон. Только стены вокруг. Ни единого звука. Ни шороха. Ни шелеста. Даже звуки шагов не слышны.
Девушка улыбнулась и, соединив ладони на груди, склонила голову в цере-монном и (как мне показалось) демонстративно-почтительном поклоне.
Потом, повернув голову, взглянула на моего собеседника. Словно ждала от не-го какого-то распоряжения или совета.
Тот поднял вверх указательный палец, подержал его так секунды две – и потом показал им на дверь.
Девушка, не поднимая головы, мелкими шажками отошла к двери – и вышла из комнаты.
Меня удивило то, что массивная, на толстых стальных петлях дверь (все двери были у них такими – словно здание это готовилось к долгой, тяжёлой, крово-пролитной осаде) закрылась совершенно беззвучно.
Возможно, тот воздух не мог выпить ни глотка воды. Но звуки он поглощал мгновенно, не дав им прожить ни единого мгновения.
- Она любит смертников, - сказал мой собеседник. – Видели? Она поклонилась вам. Поверьте, это не просто дань вежливости или проявление традиционного уважения к гостю. Это очень гордая девушка. Умная и гордая. И, как вы навер-ное заметили, очень красивая. Поверьте, не каждый удостаивается такого по-клона…
У неё чёрные глаза. Тёплая ночь искала для них краску. Ресницы – ласкающий бархат. Кажется, смерть бывает нежной.
-… Сегодня вы – наш герой. Это аванс, плата за подвиг.
- Подвиг? – удивился я. – Не заметил…
Он улыбнулся.
- Не все подвиги заметны. Пейте воду, только осторожно. На такой жаре от од-ного глотка можно простудиться. А ваше здоровье для нас очень важно. Вы да-же представить себе не можете, насколько важно.
У него седые волосы. Смуглая кожа. Глаза весёлые. Взгляд дружелюбный, не-много лукавый. Восточный мудрец. Насмешник. Философ. Доктор.
Белый халат – ни пылинки. Выглажен. Застёгнут на все пуговицы. Точно по-догнан по фигуре – ни единой складки.
Чистота и аккуратность.
- Меня зовут Ками. Я врач. Ваш персональный доктор.
- Вы будете заниматься инфицированием?
- Нет, Игорь. Вы.
Он поднёс стакан к губам. Слегка смочил их и снова поставил стакан на стол.
Ни одного лишнего движения. Осторожность.
- Я?
- Да, вы. Всё просто. Очень просто. Но, собственно, о технологии инфициро-вания немного позже. Сейчас немного поговорим о вашем спутнике. Попутчике, который полетит вместе с вами в Россия. Кстати, вы не спросили меня, почему я так хорошо говорю по-русски. Ведь я хорошо говорю по-русски?
- Великолепно. Акцент почти не чувствуется.
Он развёл руками – жест природной скромности.
- Не мне судить. Неужели не чувствуется?
- Немного. Почти незаметно.
- Я учился у вас в Москве. Теперь вот езжу туда регулярно…
Глаза его сжались в тонкие щёлочки.
- Друзья до сих пор там остались, коллеги. Последний раз в сентябре был. Снег в Москве выпал уже?
- Выпал, - ответил я.
- Люблю снег, - горестно вздохнул Ками. – А у нас его нет. Разве только в го-рах, но до них от города километром триста. На машине – и то добраться труд-но. Сейчас декабрь.
- Начало декабря, - уточнил я.
- Да, начало. На улице – плюс сорок. В комнате – плюс двадцать два. Спасибо нашим кондиционерам, никогда ещё нас не подводили…
Он трижды постучал пальцем по краю стола. Интересно, его этому в Москве научили или и здесь такой обычай есть?
-…А снег только в наших холодильных установках можно найти. Но ведь снежки то из него не полепишь? А?
Я пожал плечами.
- Думаю, едва ли.
- Точно, Игорь, - и Ками похлопал меня по плечу. – Эх, нескоро, видно, я в Москву теперь соберусь. А там, глядишь, уже и поздно будет. Благодаря вам и нашим маленьким друзьям Москва станет не слишком привлекательным горо-дом для иностранных гостей.
- Вероятно, - ответил я.
- Хотите сказать, что мне видней? – спросил Ками.
С полминуты он смотрел мне в глаза. Его зрачки замерли, остановились, слов-но схватив и зафиксировав мой взгляд.
- Не жалко? – тихо спросил он.
- Кого?
- Родных, друзей, знакомых, соседей? Просто людей? Прохожих на улице, продавцов в магазинах, пассажиров в метро, детей в школах?
- Не жалко.
- Почему?
- Вы же гарантируете, что они умрут? – спросил я его.
Он кивнул.
- Если бы они жили… А так - не останется ничего. Полное равенство. Забве-ние. Тишина.
- Вы считаете, что их жизнь не приносит им счастья? Едва ли они с вами со-гласятся.
- Возможно… Нет, наверняка не согласятся. И будут правы. Онисчастливы. Но разве задача состоит в том, чтобы сделать людей счастливыми?Нет!
- А в чём же она состоит? – спросил Ками.
Он медленно провёл пальцем по поверхности стола, словно вычерчивая не-зримую линию.
- В том…
«Неужели ему интересно?» подумал я. «Или в глубине души он просто смеётся надо мной? Возможно, я для него – просто очередной сумасшедший с комплек-сом бредовых идей…»
- В том, чтобы послать их всех на хуй! – резко закончил я.
- Впечатляет, - заметил Ками. – Просто и доступно. Послать… Детей, стало быть, тоже… Людей… Всех! Интересно. Так, стало быть, не жалко?
- Кому интересно их мнение? – ответил я вопросом. – Кому интересна их жизнь? Хоть на мгновение они задумались, для чего им вообще жить?
- Наверное для того, чтобы петь в хоре у вас за спиной, - ответил Ками. – Ведь только их смерть может придать смысл вашей жизни. И моей тоже. И жизни многих других людей, вовлечённых в наш проект. Логично было бы предполо-жить, что они родились только для того, чтобы принять участие в нашем экспе-рименте. И Создатель, по доброте своей, не сообщил им об этом, дабы не трав-мировать их психику и не подвергать их лишним страданиям. Подходящее объ-яснение?
- Подходящее, - согласился я. – Как и любое другое.
- Вы не ищете оправдания своим действиям?
- Нет.
- Вы не нуждаетесь в них?
- Нисколько. Просто я должен быть вне людей. И самый лучший способ…
- А ваша матушка? – спросил Ками. – Как быть с ней?
- Неужели ей трудно…
Я замолчал на мгновение, словно хотел подобрать подходящие слова.
Но нет, не для этого! Ничего не нужно было подбирать. Эти слова всегда, все-гда были со мной.
-…Неужели ей трудно умереть ради меня?
- А вам легко её убить? - продолжал допытываться Ками.
- А зачем ей жить, если меня не будет?
Ками вздохнул и закрыл глаза.
- Не будет,.. – прошептал он. – Неужели только ваша жизнь оправдывает суще-ствование всякого живого существа? И даже самого близкого вам человека? И неужели ваша смерть оправдывает всё, даже убийство?
- Неужели им всем так трудно умереть?! – выкрикнул я, до боли сжав ладони. – Ведь мы вместе, я и вы, даём им цель. Идею. Знамя! Сколько они будут барах-таться в трясине, изо дня в день возвращаясь к одной и той же опостылевшей, грязной кастрюле? Не по доброй воле, не из любви к такой жизни, а просто по-тому, что некуда, ну просто совершенно некуда больше пойти. Люди перебрали все варианты достойной жизни. Все разновидности страстей и подвигов. Все способы объяснить и оправдать своё существование. Список карм конечен. Он исчерпан. Не пора ли создать философское учение, которая положит конец са-мой философии? Не пора ли сказать : «БЕС – СМЫСЛ – ЛЕНН – НО!» А ещё лучше – сделать…
- Любопытно, - заметил Ками. – Вообще то, такое могут сказать только боги. А сделать… Мне всегда нравилась древнегерманская мифология. А знаете, поче-му? Это апофеоз тотального уничтожения. Религия обречённых. Боги не всемо-гущи. Рагнарёк до срока устроить - и им может быть не под силу… Боги не все-могущи – они следуют закону. Волк Фенрир не бог. Он пожирает богов. Нару-шивший закон станет властелином и над богами. Но для этого надо сначала стать демоном… Ну, что ж, пусть будет так. Многие хотят ускорить течение ис-тории. И постоять где-нибудь у финиша. У самой черты… Ну что ж, мы когда-нибудь встретимся ещё раз. После конца времён. В Вальхалле или в какой-нибудь сточной канве на краю преисподней. И, возможно, снова поговорим об этом. Интересно, изменится ли тогда ваша «философия последней точки» или нет? Любопытно будет посмотреть… Так, а теперь к сугубо практическим во-просам. Спросить у меня ничего не хотите?
Я молчал. Не то, чтобы было трудно спросить об этом… Нет, совсем…
Он как будто пытался вывернуть меня наизнанку. Он же всё знал. Наперёд. Он же читал, читал всё…
Да, у меня есть вопрос.
После пары глотков нагревшейся уже воды:
- Ками, как я умру?
Ками склонил голову – так же важно и церемонно, как и та девушка.
- Героически. И относительно легко. Хотя и не слишком быстро.
- Легко?
- Я расскажу вам о вашей болезни, Игорь. Её течение чётко прогнозируемо. Вы будете знать расписание вашей смерти. Возбудитель болезни – вирус.
Он вынул из нагрудного кармана халата и положил на стол стопку фотогра-фий. Линии, круги, цветные пятна. Влажный блеск глянца.
- Посмотрите, Игорь. Это и есть ваше оружие. Ваш божественный меч. Вирус семейства Filoviridae. Вы что-нибудь слышали о филовирусах?
- Я не…
- Не специалист? Понимаю. Не вы один в столь блаженном неведении. А ведь имена представителей этого славного семейства, между тем, широко известны. Лихорадка Марбург. Лихорадка Эбола.
- Эбола – это в Африке?
- Название реки. И болезни. В 1976 году в Южном Судане и Северном Заире началась эпидемия геморрагической лихорадки. Течение болезни было острым и стремительным. Исход – почти всегда летальный. В Судане в районе реки Эбола учёными, изучавшими это заболевание, был впервые выделен возбуди-тель лихорадки. Филовирус. Отсюда название – лихорадка Эбола. Близкий род-ственник Эболы – лихорадка Марбург. Это заболевание впервые проявилось в 1967 году в Германии, среди сотрудников биолабораторий в Марбурге и Франкфурте-на-Майне. Расследование показало, что заболевшие сотрудники работали с тканями африканских зелёных мартышек, поступившими в лабора-тории для исследований. Видимо, неосторожное обращение… Бывает… Естест-венно, ещё в 60-х годах нашлись умные и дальновидные люди, обратившие внимание на новое перспективное заболевание…
- Интересный подход, - заметил я.
- Простите, не понял, - сухо сказал Ками.
«Пожалуй, он влюблён в свою профессию» отметил я.
- Ками, возможно, я циник. Ваш коллега во время первой беседы вообще пред-положил, что меня давно уже на свете не существует. Могу и с этим согласить-ся. Но всё же мой цинизм не настолько практичен. Возможно, именно потому, что меня давно уже не существует. Или просто потому, что я не привык пока к терминологии биологической войны.
- Ах, вот вы о чём, - Ками ткнул пальцем в одну из фотографий. – Простая хронологическая цепочка. Шестьдесят седьмой год – Марбург. Смертность при заболевании лихорадкой Марбург – двадцать – тридцать процентов. Полезный выход небольшой. Но у вирусов есть одно весьма полезное свойство. Способ-ность мутировать. Видоизменяться, наращивать смертоносный потенциал. На-пример, возбудители заболеваний, выделенные из ткани погибшего от болезни пациента (особенно, при условии, что при жизни он получал достаточный ле-чебный уход… достаточный для активизации положительный мутаций) обла-дают более высоким уровнем вирулентности по сравнению с предыдущим по-колением вирусов. На любую атаку со стороны медиков вирусы отвечают уси-лением и усовершенствованием механизмов биозащиты. Это только один из способов запуска процессов форсированной мутации. Есть и более совершен-ные методы, позволяющие за годы и даже месяцы пройти тот путь, который в естественных условиях вирусы не прошли бы и за столетия. Например – методы генной инженерии. Таким образом, во второй половине семидесятых годов мы получили Эболу. Течение болезни – более острое, смертность – восемьдесят – девяносто процентов. Полезный выход – девять из десяти заболевших. Это уже кое-что, как говорят в России…
- То есть, - предположил я (со своей извечной страстью делать далеко идущие выводы), - Эбола – это, в некотором смысле, улучшенный Марбург?
- Игорь, - тихо, почти шёпотом ответил Ками, - конечно, смертнику позволено многое… Но к чему предаваться ненужным фантазиям? Были статьи в некото-рых научных изданиях, авторы которых выдвигали версии о том, что Марбург – генетический «прародитель» Эболы. Давайте условимся, что они просто родст-венники. Один пришёл после другого… А уж кто кого родил и как именно – за-чем нам это знать?
- Но вы то знаете?
- Возможно. А, может, и нет. Для вас это значения не имеет. С этой темой за-кончим. Давайте вернёмся к Эболе. По нашим данным, ваши соотечественники весьма активно поработали с этим вирусом. В середине восьмидесятых годов сотрудники советских спецслужб побывали в Африке, посетили районы, где не-задолго до этого прошла эпидемия Эболы. Вскрыли могилы умерших и забрали образцы тканей. Потом направили их для изучения в Москву. С целью, как вы догадываетесь, создания боевого штамма вируса. Работы могли занять долгие годы, но… Но тут русским крупно повезло. Так сказать, несчастье помогло. В апреле 1988 года микробиолог Устинов, один из сотрудников спецлаборатории, заразился Эболой. Проводил инфицирование морской свинки и слишком сильно надавил на шприц. Проткнул бедное животное насквозь и повредил ладонь. Его, естественно, изолировали, лечили…
- Лечение, надо думать, было достаточным? – снова меня потянуло на версии и предположения.
- Полагаю, да, - согласился со мной Ками. – Устинов умер, а из тканей его тела был выделен мутировавший вирус, получивший название U. На основе U-штамма был получен материал, годный для боевого использования. В 1990 году боевой штамм лихорадки был принят в СССР на вооружение.
- А дальше, - разговор, видно, совсем захватил меня, - распад СССР, чудесные времена…
- Дальше – молчание, - прервал меня Ками. – В России хорошие микробиоло-ги. В США – тоже. Там, кстати, тоже не только старую, добрую чуму доводили до нужного состояния… В начале 90-х Эбола так же стояла на вооружении ар-мии США.
- Паритет?
- Не совсем. Наука не стоит на месте, Игорь. Эбола – это только основа, база. У этого заболевания масса недостатков. Например – короткий инкубационный пе-риод. От семи до десяти дней. Совсем недостаточно для масштабного распро-странения. Инфицирование – в основном через слизистые оболочки дыхатель-ных путей и микротравмы кожи. Трансмиссивный способ передачи болезни ис-ключён. В целом – низкий уровень заразительности. Эпидемия Эболы затихла, не вызвав пандемии. Разочаровывает, не так ли? Боевой штамм, конечно, куда эффективней, но и он – вовсе не то чудо, которое мы предлагаем вам.
- А что предлагается мне?
- Чудо, Игорь. Дар божий. Абсолютное оружие.
- Разве такое возможно? По моему, абсолютное оружие – что-то из серии рас-сказов о вечном двигателе и ковре-самолёте.
- Ковре?.. Ах, да, это ваш фольклор. В фольклоре я не силён. Разве только могу вспомнить пару старых московских анекдотов, да и то не могу уже толком со-образить, где именно надо смеяться.
Ками улыбнулся и сложил фотографии в стопку.
- Вирион палочкообразной формы… Заметили, Игорь?
- Ками, я же не специалист. Я вообще не знаю, что такое вирион.
- Да, Игорь, вы не специалист. Наши данные это подтверждают. Пожалуй, именно это и позволяет мне быть с вами откровенным. А что касается вашего недоверия… Стопроцентный летальный исход, заражаемость – теоретически так же стопроцентная. Инкубационный период – от двадцати пяти до тридцати дней. Очень высокая устойчивость ко всем видам внешнего воздействия. Воз-будители вируса легко переносят кипячение и устойчивы к кратковременному автоклавированию. Сохраняют способность к заражению даже при очень низ-ких температурах (уж простите – не скажу, каких). Вирус устойчив к ультра-фиолетовому облучению. К воздействию спиртовых растворов. Скажем, к при-меру, что бытовые спиртосодержащие жидкости крепостью до шестидесяти градусов для него практически безвредны. И при всём при этом – ураганная ре-пликация и необыкновенная способность к мутациям с резким усилением уров-ня вирулентности на каждом последующем витке эволюции. В течение считан-ных часов вирус распространяется по всем участкам тела. Биоконтейнер приво-дится в боевое состояние ещё до окончания этого процесса…
- Биоконтейнер? – честно говоря, это слово меня покоробило. – Герой-биоконтейнер?
- Не обижайтесь, Игорь, - Ками примирительно похлопал меня по локтю. – Разные подходы – разные термины. Для удержания знамени на высоте нужны герои, даже если эти герои не знают, какое знамя им предстоит держать. Учё-ным нужны контейнеры. А политикам – практические результаты. Вам ведь всё равно, какое знамя держать?
- Всё равно, - ответил я. – Лишь бы на нём был нарисован череп.
- Романтично, - заметил Ками. – В духе пиратских рассказов… Впрочем, на-сколько я знаю, череп вдохновляет вас отнюдь не из-за увлечения Стивенсоном. «Бардо Тёдол», кажется, штудировали?
- И не только.
- Да, - согласился Ками. – Любая дорога хороша, если она ведёт к смерти. Мы вам предлагаем самый верный путь. Смерть и бессмертие. Вы сотворите собст-венный мир, Игорь. Вы только представьте, каким он будет прекрасным! Как сильно он будет отличаться от всего того, что было прежде! Даже гибель дино-завров – ничто, по сравнению с этой великой революцией. Вы станете самым великим революционером в истории человечества.
- Почему я?
- Вы ведь не мне первому задаёте этот вопрос? – осведомился Ками.
- Вы – второй. Первый услышанный мною ответ был циничен.
- Одна часть вашего «Я» – отторжение, - ответил Ками. – Божественная ипо-стась, отвергающая творение. Это – источник цинизма. Состояние самодоста-точности и самоудовлетворённости. Но этого не хватит для подвига, ведь он предполагает действие. Для этого есть вторая часть – выход вовне. Действие. И в любом случае это действие – революция. В какой-то момент вы поняли, что единственный шанс революции на бессмертие, на абсолютную победу – полное отсутствие компромиссов с окружающим вас миром. Абсолютное его отрица-ние. Каждый вдохом, каждым биением сердца, каждой клеточкой тела - отрица-ние. Не вдыхать воздух этого мира, не пить его воду, не принимать от него пи-щу, не говорить на его языках, не мыслить его понятиями и не мерить его ме-рой. Лишь это – подлинная революция, имеющая шанс на победу. Всё остальное – ложь и самообман. Малейший компромисс, всего один глоток воздуха может погубить всё дело. Вы не станете дышать, я уверен…
- Как я умру? – повторил я вопрос.
- Тромбогеморрагический синдром. Сгущение крови, образование тромбов. Изменения в лимфе и тканевой жидкости. Поражаются стенки кровеносных со-судов и полипотентные клетки костного мозга. Затем – поражение центральной нервной системы. Головокружения, галлюцинации, обмороки. Кашель, судоро-ги. На последней стадии болезни начинаются обильные кровотечения из всех пор тела из-за изменения проницаемости сосудов, истонченияи частичных раз-рывов. В это время, даже если сможете, лучше не смотрите на себя в зеркало – вид будет ужасен. Кровь изменит цвет, станет светлой, почти розовой. Затем – деградация тканей тела, поражение головного мозга, смерть. Но не слишком пе-реживайте, после инкубационного периода болезнь развивается быстро. Очень быстро. Максимум – в течение двух суток. Субъективные переживания едва ли будут слишком неприятными. Чувствительность к боли будет понижена, созна-ние – размыто. Возможно, оно вообще отключится. Это, так сказать, смерть под наркозом или в состоянии, похожем на наркотическое опьянение. Внешне вы будете монстром, но внутри вас – тенистый сад, прохлада теней, а за оградой – поля в золотистых цветах. Тихий сон…
- Откуда вы знаете? – спросил я. – Это же внутри…
- Эксперименты, - ответил Ками и положил фотографии в карман. – Наблюде-ния, интервью. Вы первый, кто проводит боевые испытания, но не первый, кто участвует в эксперименте.
- А не рискованна ли ваша откровенность, Ками? – мне и впрямь показался странным столь подробный его рассказ. – Стоит ли контейнеру слишком много знать? А если по прибытию в Москву меня потянет на откровенность? Или меня пригласят к откровенному разговору?
- О, это было бы великолепно! – Ками радостно взмахнул руками. – Боюсь да-же мечтать об этом, что не сглазить.
- То есть?
- Игорь, вас невозможно обезвредить. Механизм действия вируса Москве со-вершенно неизвестен. Вакцины не существует. Любой человек, соприкоснув-шийся с вами хоть на долю секунды – обречён. А если вы посетите Лубянку или вас пригласят её посетить – это будет самый лучший и прицельный удар, кото-рый мы когда-либо наносили. Максимум через месяц центральный аппарат ФСБ прекратит своё существование. Контейнер, доставленный прямо на Лубянку… Мечта! А вас уже никакая тюрьма не испугает. Вы – абсолютно свободны и не-уязвимы. Как сама смерть. Даже ваш труп будет работать на нас, ведь вирус со-храняет жизнеспособность в течение столетий. Даже малейшая частица ваше тела будет смертельно опасна. В трупе, даже замороженном, он просто «спит». Пока его не «разбудят». Разве только полная кремация, включая костные тка-ни… Но это довольно дорого, да и производительность крематориев в Москве не слишком высокая… А могильники… Нет, могильники не помогут. Даже под слоем извести или хлора вирус сохраняет способность к заражению. Он может умирать и воскресать. Так что с момента заражения обратного хода не будет ни в коем случае.
- А карантин?
- Карантин? – Ками, задумавшись, откинулся в кресле, глядя на глотающий душу мёртвой белизной потолок. – Разве только вы в самолёте сказали бы эки-пажу, что больны… Самолёт посадили бы где-нибудь в Сибири на охраняемом военном аэродроме… Вас встретили бы гостеприимные ребята в костюмах с высшим уровнем биологической защиты… Умертвили бы пассажиров и экипаж в каком-нибудь герметичном бункере, а тела полностью кремировали… Что ж, возможно. Шанс. Но ведь не для вас. Не для того вы жили, Игорь, чтобы ды-шать. Не для того. Ведь так?
- Так.
- Вы долетите?
- Да.
- Молча и тихо?
- Да.
- И будете наслаждаться вашей свободой?
- Да.
- И жизнью. Особой жизнью. Без запретов и ограничений. Жизнью, где есть только ваши законы. Только ваш суд и ваша кара. И выбранная вами, только вами, смерть. Вы создадите свой мир. Вы станете богом, Игорь, и мы вам помо-жем.
- А сами?
- Что вы имеете в виду?
- Сами не боитесь умереть? Ведь вакцины не существует. Обратного хода нет. Вирус, единожды выпущенный на свободу, неуничтожим. Так?
- Так.
- Ками, я вас не понимаю. Основное свойство оружия – избирательность пора-жения. Вы же снабжаете меня оружием, которое уничтожит и вас самих. Не боитесь? Сами то на что рассчитываете?
- Мы не военные, Игорь. И не политики. Мы – революционеры.
- Вам тоже неприятен воздух?
- Представьте, что мы уповаем на Божью помощь. Убедительно?
- Не знаю… Не знаю, что это такое – «божья помощь».
- Мы предлагаем человечеству задачу и смотрим, насколько успешно оно справляется с её решением. Эту задачу не решить без вмешательства высших сил. Это и есть Божья помощь. Возможно, у нас в запасе будет всего несколько месяцев, недель или даже дней для того, чтобы дать людям возможность ощу-тить присутствие Создателя в этом мире. Дальнейшее – не важно. Творите с этим миром всё, что хотите. Он – ваш. Нам оставьте души. Для них вакцина у нас найдётся.
- Вы тоже готовы умереть?
- Да.
- Отчего же в одном месте собралось так много людей, которые не хотят ды-шать?
- Долгая история, Игорь… Как-нибудь в другой раз… И не здесь. Вы готовы?
- Готов.
- Тогда приступим. Идите за мной.
Анализ крови. Анализ мочи. Анализ кала. Проба слюны.
Красные лампы. Зелёные лампы. Синий свет мониторов.
Еле слышное жужжание центрифуг.
- Предварительный анализ… В среднем это занимает два-три часа. Придётся потерпеть…
Я раздет до трусов. Лежу на кровати, застеленной белым покрывалом из тол-стой прорезиненной ткани. На лбу, висках, груди, животе и руках закреплены датчики.
Давление. Пульс.
- Сейчас дышите ровно, спокойно…
Кардиограмма.
Ками почти всё время находится рядом со мной. Иногда он отвечает на мои вопросы. Но чаще отмалчивается. Здесь довольно прохладно. То ли от холода, то ли от волнения меня бьёт дрожь. Скулы сводит судорогой. Я не могу замол-чать, всё время пытаюсь поговорить с ним. Спрашиваю непрестанно. Вопросы по большей части глупы и путаны. Иногда он отвечает.
Девушки в белых, наглухо застёгнутых комбинезонах, приносят ему длинные листы распечаток, говорят что-то тихим шёпотом, изредка поглядывая на меня.
Почему шёпотом? Я всё равно не понимаю их язык. Или здесь вообще принято тихо говорить?
Я закрываю глаза. Гудение приборов. Мягкие прикосновения – девушки сни-мают датчики.
- Можно одеваться?
Ками поворачивается к одной из сотрудниц и спрашивает её о чём-то. Она ки-вает в ответ.
- Минуты две полежите, - отвечает Ками. – Всё-таки брали кровь из вены, если резко встанете – может закружиться голова.
- Я два раза был донором. Голова не кружилась.
- Донором? – Ками улыбнулся. – Благородно… Когда-то я тоже работал с до-норами. Только не отдавал кровь, а брал. У вас «а-два», резус положительный. Помните свою группу крови?
- Помню.
- Довольно распространённая в вашем регионе. Хорошо, одевайтесь. Потом я вас отведу в комнату для отдыха. Там свежие журналы, минеральная вода, апельсиновый сок. Играет спокойная музыка. Расслабьтесь, можете немного вздремнуть.
- Сколько ждать?
- Часа два.
Он вернулся через два с половиной часа.
Я не спал. Даже не смог закрыть глаза.
Спокойная эстрадная музыка. Однообразные мелодии. Должно быть, они убаюкали бы меня. Но не сейчас.
Свет приглушен. Стены обшиты пробковым деревом. Искусственные лианы качаются от процеженного фильтрами ветерка, бьющего из щелей в потолке.
Если бы кондиционеры работали неровно, урывками… Их шум был бы похож на шум далёкого прибоя. Второй день я здесь, и не видел пока моря. Похоже, не увижу…
Он улыбался.
- Хочу в парк! – заявила птица.
- Заткнись! – ответил я.
Была суббота, начало сентября.
До зарплаты оставалась пара недель, деньги кончились и очередное хождение по магазинам пришлось отменить.
- Я сижу здесь без свежего воздуха, - не успокаивалась птица. – Ты даже фор-точки редко открываешь. Я могу умереть!
- Замечательно.
Птица спикировала на люстру и, хлопая крыльями, стала её раскачивать.
- Безобразие! – завопила она.
Крик её был похож на воронье карканье.
- Ты подросла, тварь, - заметил я.
- Да, я расту, - гордо заявила птица. – Несмотря на эти ужасные условия, бес-порядок в квартире и почти полное отсутствие питания. Ты должен гордиться мной! Рядом с тобой живёт уникальнейшее живое существо, которое обходится малым, почти не требует питания, непрестанно растёт и ежечасно усовершенст-вует свой необычайный интеллект…
- Дура! – оборвал я её. – Ты мне всё голову расклевала. Болячки не успевают подсохнуть. Я знаю, откуда ту еду добываешь. Ты крадёшь её у меня из головы!
- Лечиться, - заявила птица. – Дышать свежим воздухом. Единственное, что совсем не могу вынести – это затхлая атмосфера твоего жилища. Я задохнусь и умру. И буду разлагаться! Прямо у тебя на глазах!
- Я тебя в мусорное ведро выброшу, - пообещал я ей. – Не волнуйся за меня.
- А я и там буду разлагаться, - ответила птица. - Я везде буду разлагаться! И вонять! Вонять! Вонять!
«А ведро – на помойку» прошептал я с тайной радостью.
- А на третий день я воскресну, - голос у птицы стал высоким и торжествен-ным. – И явлюсь к тебе. И призову тебя на высший суд!
- Ладно, гадёныш, - сказал я и одел куртку. – Ты, похоже, в покое меня сегодня не оставишь…
Интересная мысль пришла мне тогда в исклёванную голову…
- Испугался, испугался! – заверещала птица, слетая с люстры.
- Всё в порядке, Игорь.
Ками сел на диван со мной рядом. Радостно хлопнул меня по плечу.
- Уж не знаю как в психологической, но в физиологической плане вы абсолют-но здоровы.
- А не всё ли равно? – мрачно осведомился я.
- В общем то - да, - согласился Ками. – Но нам нужен длительный инкубаци-онный период. Чем длиннее – тем лучше. Ослабленный болезнями организм бу-дет разрушен очень быстро. А наличие некоторых хронических заболеваний изменяет течение болезни. Незначительно, но нам ведь нужна ещё и чистота реализации проекта.
- Зачем? – спросил я с искренним удивлением. – Мы же все умрём. Какая раз-ница – чисто была сделана эпидемия или нет?
- Как знать, - Ками показал пальцем куда-то в потолок. – Быть может, в иных мирах наш опыт сочтут самым захватывающим научным достижением. Отдох-нули?
- Да, вполне.
- Тогда…
Ками открыл пакет с соком, стоявший на подставке у стола и жадно, со всхли-пом глотнул.
- Много работы сегодня… Даже пообедать не успел.
- Что «тогда»? – спросил я.
- Идёмте, - и Ками встал. – Время героев…
Толстая игла вошла мне под кожу.
- Это не инъекция в привычном смысле этого слова…
Местная анестезия работала на славу. Боли я не чувствовал.
Лишь удивление, вызванное странным чувством отстранённости от собствен-ной плоти – металл под кожей, и не ощущается ничего. Только холод и немота побелевшей кожи.
- Это не впрыскивание штамма в виде раствора. Через специальный шприц бу-дет подана под давлением и имплантирована под кожу микроампула с оболоч-кой из растворяемого органического вещества. Через десять часов оболочка разрушится – и вирус попадёт в ткань организма. До разрушения оболочки вы совершенно безопасны. После – вы станете опасней атомной бомбы. Гораздо, гораздо опасней…
«Сами то они не хотят заболеть» подумал я. «Иначе для чего такой хитроум-ный способ заражения? Действительно ли они хотят умереть?»
Шипение газа в жёлтых трубках, подведённых к шприцу. Лёгкий толчок в ло-коть. Игла вздрогнула и, замерев на мгновение, отошла назад.
- Ампула имплантирована…
Моя правая рука – в коконе из прозрачной плёнки. Шприц, закреплённый на манипуляторе, отведён в сторону. Пространство под плёнкой заполняет сереб-ристый, искрящийся туман.
- Дезинфекция? – спрашиваю я. – Значит, чего-то вирус всё-таки боится?
- Вещество образует плёнку, которая гарантированно закроет разрез, - поясня-ет Ками. – Ни одна дезинфекция не даёт гарантии. Уж поверьте…
Мощная вытяжка мгновенно всасывает туман.
- Любая попытка извлечения ампулы приведёт к разрушению оболочки… Бе-регите руку, не делайте резких движений… Заживление в течение пяти часов…
Когда у меня рейс на Москву? Сегодня ночью?
«У вас странный ник…»
«Обычный»
«Это и странно. Вы не любитель дешёвой романтики»
«Два дня назад на форуме выступил некий господин с ником Демон. Юноша пубертатного возраста. Избыток половых гормонов…»
«Почему так решили?»
«Чувствует себя ужасно крутым. Не знаю правда, кого он там решил ужасать… Но, похоже, муравьи в штанах толкают его на подвиги. Едва ли он осознаёт себя юным и глупым»
«Почему вы решили, что он юн и глуп? Его образ – усталый странник на краю Вселенной. Мудрец, проживший долгую жизнь…»
«Старец, пропагандирующий философию нигилизма? Это нонсенс! Мудрец не может быть нигилистом. Хотя бы из уважения к своему «Эго». Старики любят жизнь. В отличие от молодых, им есть что терять. Они не склонны подвергать Вселенную столь суровой ревизии»
«Разве в этом мире есть что-то, достойное существования?»
«Ну… Например – я»
«Вы уверены?»
«Абсолютно»
«Вот видите, эгоизм излечивает от нигилизма. В подлинном нигилизме всегда есть некая идею самопожертвования. Таким образом, то, что обыватели назы-вают «террор» – есть нигилизм, содержащий в себе идею самопожертвования, достигшую наивысшей точки развития. Каково?»
«Смело. Для дискуссии»
«Двинемся дальше. Террор для безнадёжно замкнутого в себеиндивидуума с комплексом законченного социопата – это самый эффективный способразгер-метизации. По сути дела, это единственная возможная для него форма социаль-ной активности. Всё остальное – гниение заживо в саркофаге собственного до-ма. Принято?»
Пауза. Пауза. Пауза.
«Принято?»
Видят. Всё видят. Насквозь. Сквозь окна.
Пауза.
Смерть. Луна.
Словно изморось легла на стекло.
Дымка, схваченный морозом туман.
Овал иллюминатора в круге тонкого льда.
Вершины гор, посыпанные серебряным порошком, струящимся течением ночи затянуты под крыло, словно под плывущий по небесному озеру плот. Облака белыми лентами свисают с обрывов; колышутся, колеблются, волнуются в по-токах неспокойного чёрного воздуха.
Луна, на мгновение спрыгнув с неба, скатилась по ослепительно блеснувшему склону, слетела в долину, нырнув с головой в бьющуюся волной о край обрыва темноту; вновь взлетев вверх, пронеслась рассыпающим искры холодным се-ребряным шаром по насту крутого склона с другой стороны равнины, и, оттолк-нувшись от острия схваченной льдом вершины, вновь прыгнула в небо.
И засветила там ровно, по ночному неспешно. Словно и не было ничего. И ви-села она так с начала времён недвижно, мёртво.
«Меня не обманешь» прошептал я. «Ты не спишь… Не спишь…»
Луна хочет казаться мёртвой. Но она спускается на землю.
Я это видел однажды. В детстве.
Луна висела низко, над самой крышей дома. Если бы я мог подняться на лифте на самый верх, до девятого этажа, по короткой лестнице добраться до люка, ве-дущего на крышу, открыть его, пробраться наверх, встать у перил на самом краю крыши и вытянуть руку вверх…
Высоко, высоко, насколько это можно…
Подушечки пальцев заледенит студенисто-синий воздух, и ногти царапнут по зимнему, холодному, пыльному шарику луны.
А если подпрыгнуть вверх и ладонью…
- Вроде, на крыло лёг, - заметил мой сосед.
- Что? – спросил я.
- Самолёт на крыло лёг…
Сосед пьян. Он непрестанно прикладывается в плоской чёрной фляжке, кото-рую достаёт из закреплённого на поясе футляра. Сделав глоток (он высоко за-прокидывает голову… видно, фляжка почти пуста), зажмуривается на мгнове-ние, резко выдыхает воздух – и снова прячет фляжку в футляр.
Минуты через две достаёт её – и снова подносит к губам.
Сбоку на фляжке закреплён маленький компас. Иногда сосед вспоминает о нём – и тогда, плотно закрутив пробку и развернув фляжку к приглушенному свету ламп в проходе пассажирского салона, смотрит внимательно на линованный азимутами кружок, шевелит губами и рисует указательным пальцем в воздухе загадочные фигуры.
- Витя, перестань! – строго говорит ему супруга.
Она сидит у самого прохода между рядами кресел (кажется, она боится летать, иллюминаторы внушают ей страх – она старается держаться от них подальше). Сосед, протягивая фляжку ближе к свету, опирается локтями ей на колени и ед-ва не ложится на них животом.
- Перестань! Что ты там видишь? Сиди спокойно, не доводи меня!
- На северо-запад летим, - с видом бывалого штурмана сообщает сосед жене.
- Боже мой! – она всплёскивает руками и резко толкает его в плечо. – Сядь ты наконец! Я и так знаю, что не на юго-восток! Пятый час уже эта пытка, когда же прилетим то…
Сосед, сопя обиженно, откидывается на спинку кресла.
Молчит минуты две. Потом, не выдерживая одиночества и покоя, поворачива-ется ко мне. Толкает локтем в бок.
- Ты это… Тоже отдыхал, что ли?
Я киваю в ответ.
- А без загара что-то,.. – тянет сосед, с сомнением разглядывая белую мою ко-жу.
«Поближе двигайся» проносится у меня в голове неожиданная мысль. «Бли-же… Ты будешь первым… Одним из первых»
По моим расчётам, ампула растворилась три часа назад. Я уже опасен.
Каждый мой выдох – порция яда. Ближе, ближе…
Интересно, сколько крови вытечет из этого толстяка?
- У меня кожа солнце плохо переносит, - отвечаю я.
- А чего на юга тогда летал? – недоумевает сосед.
- Купаться, - поясняю я, и закрываю глаза.
До чего же зловонное у него дыхание! И этот запах пота…
От него тошнит.
- Да, у нас-то реки замёрзли, - глубокомысленно замечает сосед. – А вот…
- Вить, не приставай к человеку, - обрывает его супруга.
- Кто пристаёт-то? – искренне удивляется Витя.
- Ты! Поспи, наконец, тебе же на работу завтра. Прям с аэропорта поедешь. Как на сотрудников будешь смотреть? Глаза как у кролика!
- А по херу! – Витя машет рукой и тянется к фляжке. – Я директор… бля! Они мне…
- Не ругайся! На тебя уже люди смотрят.
- И люди по херу! Выпьешь?
Он протягивает мне фляжку.
«Ну, ты сам напросился»
В других обстоятельствах я бы, конечно, отказался. Но сейчас…
«Ускоренная репликация. Все жидкости тела…»
- Выпью.
Я забираю фляжку, делаю глоток.
Коньяк. Крепкий.
«Спиртовые растворы не гарантируют дезинфекции… Вирус устойчив…»
- О, наш человек!
Сосед улыбается.
- И я глотну.
- Вить, там полбутылки было. Прекращай.
- «Мартель», Нинк! Хрен прекратишь!
На стали горлышка, на плотной резьбе – тонкая плёнка моей слюны.
Пей, Витя, пей.
Ты и я – одно.
Поцелуй от меня супругу.
…Если ладонью накрыть этот шар, то можно подтянуться, схватившись за не-го. Луна так прочно закреплена в воздухе, что выдержит любой вес.
И, подтянувшись, можно забраться выше и сесть верхом на Луну. Главное – держаться за неё руками. Крепко держаться. Луна может качнуться под поры-вом ветра. И тогда можно упасть.
Падать так высоко – выше, чем с девятого этажа.
- Я капитан блядского катера! – заявил сосед и стукнул кулаком по спинке сто-явшего перед ним кресла. – У меня и фуражка есть…
Спинка качнулась и послышалось недовольное сопение.
- Чё? – уточнил Витя.
- Он иностранец, - пояснила супруга. – Сама видела – он в аэропорту пиво брал. Узкоглазый. Японец, видно. Вот люди пиво пьют, культурно, и не то, что ты…
- Это я тут иностранец! – заявил Витя. – Пусть терпит!
- I’ll call a stewardess, - пообещал скрытый спинкой кресла пассажир.
- Чё? - переспросил Витя.
- Он стюардессу вызовет, - пояснил я.
- И чего?
- Хулиганство на борту воздушного судна. Посадят самолёт где-нибудь в про-межуточном аэропорту и счёт потом выкатят.
- Ебать-копать! – возмутился Витя. – И большой счёт?
- Вить, он кнопку нажать хочет, - предупредила наблюдательная Нина.
- Это… не хрена! – Витя замахал руками. – Слышь, братан! Нечего жать тут!
Пассажир в переднем кресле приподнялся и, повернув голову, посмотрел при-стально (и даже как будто оценивающе) на Виктора.
Тот дружелюбно развёл руками и потом, соединив ладони замком, потряс ими в воздухе.
- Мир! Дружба!
Пассажир погрозил пальцем и сел на место.
- Пронесло, - зашипела Нина.
- Слышь, пловец, - Виктор подмигнул и толкнул меня локтем в бок, – а ты че-го, понимаешь по-японски то?
- Он по-английски говорил, - ответил я.
Так не хотелось разговаривать с ним! От одного только лицезрения этой доб-родушной и дружелюбной рожи к горлу подкатывала тошнота.
Но я уже не мог полностью принадлежать лишь себе. Я уже выполнял миссию.
Я выполнял работу.
И частью этой работы было общение. Со всеми.
Со всеми!
Никто не должен был избежать моего общества, никто.
- А ты и по-английски можешь? Ни хрена ж себе! Нинк, вот человек!
- Да ты пей уж лучше, чем молоть всякую…
- Чего не так то?!
- У тебя на фирме мало таких? Тоже мне…
Его супруга смотрела на меня уже с явной неприязнью. Может, ей казалось, что я буду набиваться её мужу в компаньоны?
О, знала бы она, какой подарок я им только что сделал! Не так бы сейчас на меня смотрела…
А чтобы, собственно, она сказала тогда? Скажем, её отравили минуту назад. И она узнала об этом. Простой, тупой, удовлетворённый жизнью до полной задро-ченности обыватель – так ли уж испугает тебя яд?
Что скажешь ты?
«Ну не хуя себе!»
Да, это чем-то похоже на клизму. Очистительную. Кал сползёт по кишечнику вниз. Будет легче дышать.
И тогда ты наберёшь воздуха (так что заболит распираемая растянутыми меш-ками лёгких грудь) и выкрикнешь:
«Н-И-И-Х-У-У-Я-Я-С-Е-Е--Б-Е-Е!!!»
Так, кажется, должна закончиться жизнь и начаться вечность.
- Нинк, я специалиста сразу увижу. Вот я катер в аренду взял…
- Да ты ж разбил его!
- Ты это… Помолчи! Рулевой вот у меня – золото был. Золото, а не человек. Жаль только, потонул до времени…
Он повернулся ко мне. Губы его почти у самого моего уха.
- Ты вот скажи… По-английски сечёшь?
- Андестендю понемногу, - скромно отвечаю я.
- Вот! – он в восторге трясёт поднятым вверх указательным пальцем. – Я сразу специалиста вижу. Чем занимаешься?
- Да вот… Пишу помаленьку. Статьи, очерки…
- По-английски?
- По-русски в основном.
- Слышь…
Он лезет во внутренний карман пиджака. Копается, ищет что-то. Лицо его на-ливается красным. Лоб покрывается каплями пота. Он сопит, дышит тяжело, словно с трудом проталкивая воздух сквозь сжатое напряжением горло.
- Вить, ты заканчивай…
Он отмахивается от жены.
- Вот она!
Виктор вздыхает с облегчением и протягивает мне белый прямоугольник ви-зитной карточки.
- Звони, пловец. По-английски побазарим. Мне переводы делать надо…
«Мудак» шипит супруга.
«Огребёшь!» шёпотом же обещает ей Виктор.
Я смотрю мельком на визитку, прежде чем засунуть её в нагрудный карман.
РОЖНОВ
ВИКТОР ПЕТРОВИЧ
Генеральный директор
Наверное, это интересно. Интересно узнать имя первого человека, получивше-го мой дар. Первого, кому я подарил бессмертие.
Да, крупная добыча. Генеральный директор!
Мой первый друг и соратник.
Или… Скажем по-другому.
Витя. Просто пьяный ублюдок Витя.
Второй покойник, после меня.
Пьяная, безмозглая тварь!
А кто сказал, что избранные выглядят по-другому?
Бледно-грифельная краска с молочными разводами предснегового неба.
Таким был этот осенний день.
По дороге к парку птица молчала. Сидела, нахохлившись, у меня на плече и время о времени сердито, сухо и резко щёлкала клювом.
Я боялся, что она как-нибудь ненароком прихватит мне ухо или, по подлой привычке своей, клюнет внезапно в голову.
Всё время ёжился и дёргал плечом, словно надеясь согнать с него мерзкую тварь, хотя и знал, отчётливо понимал – не сделать этого.
Не уйдёт она от меня. Никогда.
По счастью, прохожие на эти судорожные движения внимания не обращали – день был довольно холодный, и я мог бы дёргаться так от знобящего ветра.
- Хва – тит! – голос у птицы стал похож на глухое, гортанное, отрывистое кар-канье. – Хва! Дур – рак! Идёшь быстр-ро! Ро! Мне не удер-ржаться!
«Старая карга» шипел я.
- Не улечу! – неожиданно чётко и ясно сказала птица.
«Утопить бы её» подумал я.
И пошёл к старому парковому пруду.
Парк тот был бывшей загородной графской усадьбой. Аллеи в ограде стриже-ных в ровную линию кустов лучами расходились от клумбы, укрытой фиолето-во-жёлтым ковром поникших от сухих ноябрьских морозов цветов. Аллеи пере-ходили одна в другую, лишь изредка прерываясь пересекавшими их узкими ас-фальтовыми дорожками и извилистыми тропинками, покрытыми зелёно-жёлтой, схваченной утренним инеем листвой.
Листья хрустели и ломались под подошвами, и иногда казалось, будто я иду по тонкому, битому в узорчатые осколки стеклу.
Минут через пять лапы у птицы стали слабеть и подрагивать. То ли стала она уставать, пытаясь удержаться на неровно прыгающем моём плече, то ли осен-ний холод добрался и до неё.
- Замёрзла? Устала? – с надеждой спросил я. – Может, ну меня на хрен? Поле-тела бы в тёплые края? Тебе же загранпаспорт не нужен. Махнула бы куда-нибудь в Египет. Или в Тунис. А то и к Индийскому океану. Там хорошо, всегда тепло. Жратвы навалом…
- Нечего мне тут сказки рассказывать! – возмущённо воскликнула птица. – От-делаться от меня хочешь?! Ладно, хоти дальше! Пробуй!
И она издала звук, похожий на сдавленное, булькающее карканье. Словно ис-тошно вопящую ворону макнули в бочку с водой.
Да, в бочку…
На мгновение мне даже послышался отзвук странного, отдающего металлом эха.
- Но не выйдет! Я – умная птичка! Умная! Я всё знаю! Я больше тебя знаю!
Нет, теперь я уже ясно слышал – половинки её клюва при каждом выкрике би-лись друг о друга с отчётливым, протяжным металлическим звоном.
Эта тварь почуяла недоброе и вновь стала меняться.
То ли росла, то ли…
- Нет там жратвы! Всё с собой везти надо! А в Индии по воронам из ружей стреляют! Я сама видела. По телевизору! Погубить меня хочешь, ирод?!
Она клюнула меня в ухо.
Бог ты мой, какой же прочный стал у неё клюв!
И сама она… Стала как будто тяжелее. Не выросла, нет! Если бы только вы-росла!
Она менялась! Она становилась другой.
- Мир не меняется, - проворчала птица.
Я качнулся, потеряв равновесие на промёрзшей насквозь, полированной вет-ром луже – и птица, балансируя, подпрыгнула, взмахнула коротко лязгнувшими крыльями.
И самый кончик махового пера бритвой рассёк мне мочку уха.
- Сука! – вскрикнул я и остановился.
Она стала очень, очень опасной. Её нельзя было нести на себе и дальше.
А если следующим взмахом она перережет мне горло?
Я потрогал разрез и лизнул посолоневшие кончики пальцев.
Старичок в тёплой пуховой куртке, что сидел на скамейке шагах в десяти от того места, где я остановился, вздрогнул и искоса посмотрел на меня.
- Людей вот пугаешь, - укоризненно заметила птица. – Ругаешься опять-таки…
- Слезай! – закричал я. – Немедленно!
Старичок, кряхтя, встал (довольно быстро для его возраста), подхватил упав-шую со скамейки тросточку и, пробормотав: «Житья от них не стало…», побрёл прочь.
- Вот и распугал всех, - удовлетворённо заметила птица. – И остались мы с то-бой одни. А кто ещё тебя выдержит? Кому ты нужен?
- Слезай, - повторил я.
Но уже гораздо тише. Почти шёпотом.
- Не понесу тебя дальше.
- Я-то слезу, - ворчливо ответила птица. – Только напрасно ты так. Я ведь тоже заметила, что у тебя кровь из уха капает. Только ведь я ни при чём. Совсем ни при чём. Страдаю без вины…
- Уж не пиздел бы, мутант в перьях!
Наглая ложь этой твари снова вывела меня из себя.
И я опять сорвался на крик.
- Я что, совсем уже, по-твоему, ничего не соображаю?! Кто сейчас крыльями махал? Кто мне ухо задел? Воробышек клюнул на лету? Или, может, я сам себе мочку порвал?
- Сам себе, - сказала птица.
И, цепляясь когтями за куртку, тяжестью своей стягивая её назад, по спине по-ползла вниз. Добралась до пояса, замерла на мгновение (я, конечно, не мог это-го видеть, но готов поклясться – в это мгновение она замерла в нерешительно-сти, может быть даже во внезапно охватившем её испуге, и смотрела вниз, оце-нивая расстояние до земли), и потом, несильно оттолкнувшись от меня лапами, спрыгнула вниз.
Боже мой, и с каким же грохотом упала она!
Словно на асфальт уронили мешок, набитый обрезками чугунных труб.
- Сам себе ты ухо и порезал…
Она как будто и связки себе повредила при падении.
Голос у неё стал скрипучий и монотонный. Слова она произносила с трудом, будто продавливала воздух сквозь искривившееся, насквозь проржавевшее гор-ло.
Этот новый её голос настолько поразил меня, что вспыхнувшая было ярость мгновенно прошла, и я повернулся, чтобы посмотреть, что же ещё так неожи-данно изменилось в ней… и насколько стала она опасна теперь.
- Порезал… Сам порезал. Когда брился. Сегодня утром.
Да, она ещё немного подросла. Теперь она была сантиметров сорок в высоту. Едва ли я смог бы носить её на плече.
Но главное – не рост. Нет, совсем не рост.
- Ты стоял в ванной комнате и размахивал бритвой. И ругался с кем-то. Может быть, с самим собой. Ты не замечаешь за собой такую странную привычку - ру-гаться с самим собой? А вот я за тобой это замечаю. Ты орал, брызгал слюной. Потом весьма неосторожно взмахнул рукой…
Она стала металлической! Черт возьми, она стала металлической!
Что это за металл? Железо, сталь или какой-нибудь диковинный, неведомый науке сплав, подогреть который до булькающей массы можно разве что в ад-ской печке?
Тяжёлые перья её, гнетущего взор серо-стального цвета, отчётливо позвякива-ли при каждом её движении. По кончикам их и изгибам бежали тусклые отбле-ски сонного ноябрьского солнца. Былое разноцветие её окраса бесследно исчез-ло. И только самые кончики крыльев, словно подпаленные, окрашены были в цвет сине-чёрной окалины.
Глаза птицы, яростные и бесчувственно-мёртвые, алые, словно пламенем под-свеченные изнутри, без зрачков и радужной оболочки, наполненные одним лишь огненным этим цветом, были неподвижны. Ни чувств, ни мыслей, ни даже безумия. Только огонь, всепожирающий, всенаполняющий огонь был в них.
И больше ничего.
Клюв её раздался вширь и походил теперь на уродливый, искривлённый меха-нической ухмылкой рот, уголки которого едва не смыкались у неё на затылке, отчего при каждом её хрипло-звенящем, клокочущем выкрике казалось, будто птица, скалясь, выкрикивает какие-то издевательства.
А на лапах… Вот ведь мерзость! И когда успели?..
…Отрасли у неё пальцы с обломанными, грязными ногтями. Пальцы успели уже посинеть от холода (прежними-то птичьими лапами куда проще было хо-дить по промёрзшей земле), и птица, поочерёдно поднимая лапы, грела их, сжимая в кулаки.
- …И задел своё ухо. Ты в этом виноват! Только ты и никто другой! И снова валишь всё на меня? Не позволю!
- А ты ведь изменилась, - прошептал я, боком, потихоньку (чтобы не спугнуть) подбираясь к птице.
Теперь-то я твёрдо и окончательно решил, что утоплю её. Обязательно утоп-лю!
Её уже нельзя оставлять в живых.
Она убьёт меня! У меня уже не оставалось никаких сомнений, что она непре-менно убьёт меня, если я не убью её.
Прямо сейчас!
Схватить её. И тащить. И бросить в пруд!
Она стала гораздо тяжелее. Она теперь – из металла!
Не выплывет.
- Да, - гордо сказала птица.
И хлопнула крыльями так сильно, что белые искры вылетели из-под них и по-сыпались на асфальт.
- Вот! Смотри! Красиво? А звук какой! Ты никогда не называл меня по имени?
- Мне плевать на твоё имя, - ответил я и ещё на полшага придвинулся к ней.
- Теперь называй! Только по имени! И больше никак! Меня зовут Железная Птица!
- Очень приятно, - прошептал я.
И, прыгнув вперёд, упал животом на железную тварь, прижав её к земле.
- А железо-то от воды ржавеет, - злорадно произнёс я, плотнее придавливая барахтающуюся птицу к земле.
- По… жалеешь! – скрипнула птица.
Хорошо, что она не могла сейчас ударить меня клювом.
Теперь каждый такой удар мог быть для меня смертельным.
Смерть. Вино. Апельсиновый сок.
Наклон.
Левым бортом самолёт наклонился к земле.
Земля в пыли снежного утра, в редких каплях едва процеженного сквозь плот-но сцепившиеся облака мутного зимнего света, плывёт и качается за кругом стекла, будто ворочается сонно, разбуженная посадочным рёвом турбин.
Ночные огни её ещё не погашены.
Искры оранжевой россыпью по белым, чёрным, синим и серым коврам город-ских кварталов, посёлков, парков, лесов, по переплетающимся линиям улиц, проспектов, шоссе.
Огни ближе. Мы идём на посадку.
Ещё минут пятнадцать. Не больше.
И контейнер будет доставлен.
Мой сосед спит. Он угомонился уже на исходе ночи, после промежуточной по-садки в Ташкенте.
Выбрался из салона и, кажется, хотел погулять по городу. Отчего-то он был уверен, что в город его непременно выпустят. Ругался с пограничниками и кри-чал им, что уже договорился с Каримовым о предоставлении политического убежища и отгрузке партии дынь на Савёловский рынок.
Супруга вместе с ним не пошла. Махнула рукой и сказала, что за две недели он её и так… В общем, надоел.
Минут через десять его притащили обратно в салон. Стюард и пилот, которые, по счастью, оказались неподалёку.
- Ты в справедливость веришь? – спросил меня Рожнов, втискиваясь в кресло и с резким, сердитым щелчком застёгивая ремень. – Вот ещё привяжите меня, су-ки, привяжите!
- Не верю, - честно ответил я.
- Вить, поспал бы?
- Ты молчи! Человек правду говорит! Нет этой справедливости и не было ни-когда! А что надо делать, чтобы была?
«Правду?» подумал я. «Ну что ж, давай говорить правду. Как просил».
- Это просто, - ответил я. – В конце-концов, источником всякой несправедли-вости является человек. В природе несправедливость есть?
- А хрен его знает, - призадумался Рожнов.
- Нет, - уверенно ответил я. – Справедливость или несправедливость – понятия субъективные. Вне сознания, отдельно от него они не существуют. Так?
- Правильно, - спросонья прошептала Нина. – Грузи его родной, капай на моз-ги. Пусть он хоть пять минут смирно посидит…
- Ну… вроде,.. – с сомнением в голосе отозвался Рожнов.
- Нет, правда, - подтвердил я. – Это так. Разве мышь, которую ловит кошка, осознаёт справедливость или несправедливость существующего порядка вещей? Для того, чтобы осознать это необходимо иметь представление о некоей иде-альной модели мироустройства, порядка вещей, в сравнении с которой данная, текущая ситуация представляется как полностью либо частично соотносимая с идеалом. Либо не соотносимая с ним вообще. Скажем…
- Клёво! – отозвался Рожнов. – Ни хрена не понял, но цепляет. Давай, давай!
- …Скажем, мышь можно представить разумной. Мышь, обладающая разумом, удирает от кошки. Кошка охотиться за мышью. Справедливо это по отношению к мыши или нет?
- Да это…
- Вопрос некорректен. Почему? Поясняю. С позиций разумного существа идея справедливости соотносится прежде всего с идеей воздаяния. Воздаяния за грех, за преступление, за нарушение правил…
- А Витька и на машине не по правилам ездит, - вставила Нина.
- Молчи, дура! Меня все гаишники знают!
- Но это же абсурд! – заявил я (и едва не вскочил в нарастающем ораторском возбуждении, и едва не начал бегать по салону… а, бывало, увлёкшись, перехо-дил я посреди речи и к такой спонтанной беготне, и приходил в себя, лишь уда-рившись на бегу об столб, ограду или, коли витийствовал я в квартире, об угол шкафа). – Абсурд! За что получает воздаяние мышь? За следование законам природы? Разумеется, нет! Мышь следует законам природы и получает вполне закономерный результат – преследование со сторон кошки, которое, в конечной итоге, рано или поздно закончится гибелью мыши. То есть речь идёт не о воз-даянии, а о некоей последовательности событий («обнаружение жертвы – пре-следование жертвы – гибель жертвы – насыщение охотника»), полностью соот-ветствующей сложившимся отношениям между животными в экосистеме Зем-ли, но совершенно не соотносимой с идеей справедливости. Если волк, обла-дающий разумом, пощадит оленя или зайца, то он останется голодным и умрёт от голода. Он получит воздаяние? За что? За проявленный гуманизм? Но нака-зание за гуманность не может быть соотнесено с идеей справедливого воздая-ния, которая в основе своей базируется на принципах гуманизма и милосердия. Особенно по отношения к слабым. Сильным ведь ни к чему представления об объективно существующей идее воздаяния. Они – сами воздаяние. Из всего ска-занного можно сделать два вывода: во-первых…
Самолёт едва заметно дрогнул, и лёгкая вибрация прошла по салону. Еле слышный шум работающих турбин перешёл в резкий свист, а потом сменился тяжёлым, звенящим гулом.
Стюардесса, сонно моргая и потирая изредка глаза, прошла между рядами кре-сел, повторяя монотонно на ходу одну и ту же фразу: «Пристегнитесь… Спинку кресла поднимите… Пристегнитесь…».
Прервав речь, я посмотрел в иллюминатор. И увидел, что тёмные полосы на стыках серых бетонных плит аэродрома сместились назад. Самолёт покатился по полосе, выруливая на взлёт.
Потом я повернул голову и посмотрел на своего соседа. И только тогда увидел, что он спит. Возможно, давно уже спит, склонив голову на плечо всё так же дремлющей супруги.
Стюардесса прошла мимо нас молча. Не сказав ни слова. И даже отвернув-шись. Ей тоже за много часов надоел мой беспокойный сосед, и будить его она не стала. А, может быть, где-то в глубине души ей даже хотелось, чтобы непри-стёгнутый Рожнов в случае экстренного торможения кувырнулся бы через спинки переднего ряда и полетел бы по салону до первой переборки….
Впрочем, кто знает.
И застегнул ремень и продолжил шёпотом (обращаясь, скорее, уже к самому себе, поскольку сосед мой даже сквозь сон не мог слышать моих слов из-за рёва двигателей):
- …Во-первых, справедливость не существует вне сознания человека. Она ни-коим образом не соотносится с законами природы. А если учесть то обстоятель-ство, что человек – это только одно из животных, населяющих землю и что по-литические и общественные системы, созданные человечеством – это часть об-щей экосистемы планеты, то, следовательно, идея справедливости (и идея спра-ведливого воздаяния, то есть не воздаяния вообще, а справедливого воздаяния) не имеет отношения ни к какому объективно существующему предмету или яв-лению. Следовательно, справедливость – это химера.
- И во-вторых, справедливость нужна слабым. Сильные сами устанавливают законы и сами определяют, что сегодня справедливо, а что нет. И что будет справедливо завтра. И что было справедливо вчера. И в любое время все зако-ны, установки и меры могут быть ими произвольно изменены. Без объяснений. Объяснения придумают слабые. Им нужны объяснения, поскольку они хотят, чтобы всё в этом миру было законно, разумно и справедливо. Это такой способ психологической самозащиты. Слабые ведь хотят знать, или хотя бы верить в то, что знают, при каких условиях их уничтожат, а при каких - оставят в живых. Для них была бы невыносима сама мысль о том, что таких условий просто не существует. Никаких условий не существует вообще…
Тишина.
Поворот регулятора. Легче дышать.
Мой кислый глоток, карамельный глоток струйкой сцеженного, дезодориро-ванного воздуха.
Закладывает уши, и утро бледным лимоном – капля за каплей в чёрный ночной чай.
Я один и говорю сам с собой.
Самолёт взлетел, и крылья его висели над жёлто-серой чашей пустыни.
Багровое солнце катится по краю тёмно-синего неба и рассвет, опережая нас, уходит всё дальше на запад.
Позвольте продолжить? Нет, я не разбужу вас.
- …И самое главное. Несправедливость существует только там, где есть спра-ведливость. Справедливость существует только в границах сознания. Следова-тельно, уничтожив сознание, мы добьёмся самой полной и самой последова-тельной реализации идеи высшей справедливости. Уничтожив разум, мы унич-тожим носителя идеи и добьёмся высшего торжества этой идеи. А раз нет спра-ведливости, то нет и неизбежно связанного с ним насилия. Нет больше сильных и слабых, потому что…
- …Напитки. Кроме того… в магазине беспошлинной торговли. И минут через пять наши стюардессы предложат вам завтрак…
- …Не будет никого! Даже животные не должны оставаться в живых! Стреми-тельная гибель человечества неизбежно приведёт к серии глобальных техноген-ных катастроф. Ядерные реакторы, нефтехранилища, линии электропередач, ракетные шахты, химические заводы и лаборатории, в конце концов все наши приборы и машины, которые уже некому будет отключить – вот бомбы, кото-рые мы оставим после себя. Всё живое на земле мы потянем за собою в могилу. Нельзя давать Богу ни единого шанса! Ни единой возможности снова принудить нас к жизни! Она – только поток мимолётных, быстро сменяющих друг друга, случайных для нас состояний бытия. И если даже существует принцип тоталь-ной детерминированной зависимости, и каждая псевдослучайность описывается каким-то неведомым нам законом мироздания – даже в этом случае жизни нет места в нашем бессмысленейшем из миров. Жизнь порождает сознание. Созна-ние порождает насилие и утопию. Сознание терзает само себя, не в силах при-мириться со случайностью и бесполезностью своего существования. Только тот, кто вышел за пределы сознания, способен остановить этот…
- Красное вино, белое? Сок апельсиновый, томатный? Вода с газом, без газа?
- Ви… Витя! Да убери ты голову! Пить чего будешь?
- А мне вино, пожалуйста. Красное, - говорю я и тяну руку за пластиковым стаканчиком.
- …Этот балаган! Кто из нас не побоится стать клоуном?
Вино немного горчит.
- Вы что-нибудь слышали, дамы и господа? Да, я говорил слишком тихо. Я бо-ялся вас разбудить раньше времени. Впрочем, мне совершенно наплевать на ваше мнение. Потому что вы уже согласны со мной. Я уже веду вас к оконча-тельному освобождению. И мне не нужно от вас ничего. Просто живите и неси-те в себе малую часть всеобщего спасения. Кстати…
- И апельсиновый сок.
- …Кстати, кто из вас, любезные мои попутчики, выходил в здание аэропорта на промежуточной посадке?
Наконец-то подошла и моя очередь.
Паспорт в окошко.
Ноги затекли за полчаса стояния на пограничном контроле. Они онемели за двенадцать часов сидения в самолёте. Сейчас кровь прилила к ним. Они стали тяжёлыми и распухли.
Девушка за стеклом.
Она смотрит на меня. Видимо, сличает с фотографией.
Бело-синие блики дежурных ламп.
Щёлкают клавиши.
Она смотрит на экран компьютера.
Глухой стук. Паспорт пропечатан.
Я забираю паспорт, подхватываю сумку и прохожу вперёд.
Один шаг, чуть слышно хлопает металлическая дверца у меня за спиной.
Теперь таможенный контроль.
Да, господа, багажа у меня нет. Только ручная кладь. Точнее, спортивная сум-ка с такой обычной для Москвы аппликацией – белый трилистник и надпись Exclusive.
Конечно, не в Германии произведено. Сумку, кстати, я купил на рынке. Очень дешёво, рублей за двести.
Что в ней? Пара футболок, старые резиновые тапочки, шорты, мыло, зубная щётка… Да, вам скучно. Вы зеваете. Ещё у меня в кармане куртки пара тысяч долларов. Позвольте ввезти их в Россию?
Это тоже вам не интересно? Да, сумма по нынешним временам – так себе. Гражданам России дозволяется.
Есть ещё кое-что. Хотите проверить?
Флегматичный малый в тёмно-синей фирменной куртке глянул лениво на эк-ран сканера. Разноцветные пятна ползут от одного края экрана до другого.
Он отвернулся. Он вообще не обращает на меня внимания.
Так я прохожу? Пустым зелёным коридором?
Благодарю вас, вы очень любезны.
Я выхожу в зал прилёта.
Сквозняком заносит с улицы запах снега и сырого, пропитанного автобусной соляркой воздуха.
Всё. Контейнер доставлен.
Зал прилёта заполнен встречающими. Лица, выкрики, выдохи, локти, куртки, шубы, пальто, кепки, шапки, таблички формата А4 с напечатанными на принте-ре или старательно выведенными фломастером именами и названиями фирм, шарфы, свитера, рисунки, линии, рекламные плакаты, кислый запах дешёвого кофе, грохот тележек, шаги, шаги, шаги, стук подошв, вибрация пола, объявле-ние о прибытии рейса.
Расходятся створки дверей.
Белый, с чёрными пятнами, снег, сметённый с дороги и сваленный в кривой, подтаявший сугроб.
Коричневые лужи с подтаявшей, склизкой, вчерашней кашей глины и песка с ледяною крошкой.
Машины идут потоком. Брызги летят за ограждение. Словно липкие плевки – мне под ноги.
Приехал, стало быть?
«Такси… Кому такси? Недорого».
«До центра доброшу. Кому такси?»
У меня две тысячи долларов. По меркам прежней моей жизни – большие день-ги. Просто огромные! Честно говоря, никогда ещё я не носил в кармане такую большую сумму…
«Дай проехать! Чего встал?»
Тележка с грохотом катит мимо.
«Такси…»
И ещё – тридцать рублей и проездной на метро. Хватит, чтобы добраться до дома.
Демон жадности? Нет, мне наплевать на деньги. Я не экономлю. Мне просто жалко тратить безмерные богатства, спасительную мою благодать на какого-то таксиста.
Всего один человек?
Я спешу! Спешу!
Именно поэтому я отойду от здания аэропорта и сяду в автобус.
Там больше людей.
Спаситель не должен медлить! Не имеет права!
Мой новый мир уже здесь.
- Вы не на маршрутку стоите? За вами очередь занимали?
Я поворачиваюсь к женщине, задавшей мне этот вопрос.
Длинное бежевое пальто. Остроносые светлые сапожки. Блондинка. Глаза, ка-жется, серые… Припухшие веки. Сонное лицо. На губах помада, похоже, ещё со вчерашнего дня. Голос усталый. Безразличие.
Все вокруг меня – такие.
Сонные, раздражённые…
Как же приятно ощущать свою власть, великую, безграничную власть над мя-тыми этими куклами!
Я наклоняюсь к ней. Близко, очень близко.
И шепчу, в самое ухо:
- Нет, мадам. Здесь вы первая.
Смерть. Парк. Птица.
Нелепые лапы с растопыренными, дрожащими на морозе пальцами.
- Люди!
Перья её порвали мне куртку и свитер. И режут живот.
Давным-давно, в детстве, поймал я голубя на крыше блочного, серого, девяти-этажного дома. Люк на крышу, запертый обычно на массивный висячий замок, в тот день был открыт. Я не любил голубей.
Я тащил гадившую от страха птицу вниз. Мне хотелось вынести его во двор, облить ацетоном и поджечь.
Бутылка с ацетоном была у меня дома. Под ванной.
Хороший растворитель для краски и лака. Но такой ужасный запах!
Голубя я спрятал под рубашку. Мне не хотелось, чтобы кто-то увидел меня с голубем в руках. Могли бы спросить, зачем он нужен мне. А потом… Маль-чишки бы – отобрали. Взрослые…
Может быть, просто открутили бы голову птице. Или заставили бы выпустить.
Не знаю, отчего мне так хотелось убить его. Не просто убить – непременно сжечь.
Когда я был маленький, я любил Бога.
- Люди! Требую вашего внимания!
Я думал, что весь мир населён добрыми и забавными живыми игрушками. Тё-плыми игрушками, которые ломаются лишь для того, чтобы развлечь друг-друга.
Но голубей я ненавидел! Их глаза, оранжево-карие пуговицы, маленькие тупые головы, холодный помёт, что щедро кидали они на ограждение балкона – всё это явно доказывало то, что игрушки эти вовсе не добрые, не милые и, главное, абсолютно в этом мире лишние.
Но тогда, в тот день, я нашёл способ извлечь радость даже из них!
Этот голубь бился у меня под рубашкой. Но он не царапал мне живот!
- Требую вашего внимания! – с мегафонным звоном заорала Железная Птица и, изогнувшись, попыталась клюнуть меня в локоть. – Граждане! Братья и сёст-ры! Дети Господа нашего! Сейчас, прямо здесь и прямо на ваших глазах, про-изойдёт мерзкое и отвратительное злодеяние!
- Зря стараешься, - прошептал я. – Всё равно, кроме меня, никто тебя не слы-шит. И я тебя скоро слушать не буду. Вон уже, и пруд виден…
И в самом деле (нет, не врал я ей, не врал) за белыми от инея, прореженными ветром кустами сирени, там, где тропинка срывалась с откоса жёлтого глини-стого берега, зябкой рябью подрагивала тёмная вода паркового пруда.
Птица тоже его увидела, и могила такая показалась ей страшной.
- Лёд! Вода ледяная! И чёрная!
- Молчи…
Я прибавил шаг.
- Люди! Ещё есть время! Ещё не поздно предотвратить это преступление! Ведь сейчас, средь бела дня, на глазах у женщин и, хотелось бы подчеркнуть, детей…
- Где ты тут детей видишь, дрянь лживая?
- …Маленькую, слабую, беззащитную птицу бросят в холодный, глубокий пруд! И вода поглотит меня, и волны сомкнутся над моей головой. Бедная я, не-счастная! Неужели вы не видите, что под железными моими перьями бьётся тё-плое, нежное, доброе, такое открытое миру сердце, которое вмиг остановится в бездонной этой пучине, сжатое холодными и безжалостными тисками ужаса?!
- Там глубина – по пояс. Но тебе хватит, - заметил я. – Тебе бы в балагане вы-ступать… Или в метро милостыню просить.
- Остановите же его! – продолжала истошно вопить птица. - Скажите ему, что он не прав! Нет, не я он, он, этот психопат, этот маньяк, ненавидящий всё живое на земле, именно он должен броситься в пруд и исполнить таким образом свой священный долг перед человечеством!
- Не дождёшься! – выкрикнул я, внезапно потеряв терпение и не в силах боль-ше выносить истошные вопли птицы и боль от наносимых ею ран. – Я испол-ню? Долг? Да, тебе только этого и хочется! Для этого ты ко мне и прицепилась – до самого конца меня довести. Кто тебя подослал? Добрые люди? Говори! Всем хочется, чтобы я сдох. Слишком просто! Слишком это просто – не заме-чать меня.
- Кому ты ну!..
- Себе! А ты кто такая?! А вы все кто такие? Все только притворяются, что жи-вут. Все только притворяются, что умеют говорить. А слов нет! Их давно уже нет! Сотни лет все бродят, шатаются, шляются туда-сюда у меня перед глаза-ми…
Я остановился.
Крутой спуск и тропинка вниз.
Берёза мерзла на откосе, зябко поджимая ветки с шелестящими обрывками се-рых, сморщившихся от холода листьев, словно куталась, укрывалась от прони-зывающего ветра в старую, залатанную, почти уже не греющую шаль.
Боком, с трудом удерживая равновесие, спустился я по тропинке вниз.
Вода была совсем близко. Там, где тёмный язык глины вдавался в узкую пес-чаную полосу, схваченную облизанным волнами льдом, там я стоял и держал Железную Птицу за широко разведённые крылья на вытянутых руках.
Мальчик, выгуливавший флегматичного дога у пруда, смотрел на меня, широ-ко открыв рот.
Ну да, не каждый же день на его глазах топили таких невиданных в нормаль-ном мире тварей.
Собака его, словно почуяв что-то неладное, подбежала ко мне, обнюхала мои ботинки…
- Собака – и то умнее тебя, - ворчливо заметила птица.
…и, чихнув, отошла в сторону.
- Филимон, ко мне! – крикнул мальчишка.
Пёс явно не хотел уходить. Он, фыркая, нюхал песок и косился на меня, слов-но решая, стоит ли оставить ему меня в покое, или лучше на всякий случай уку-сить.
- Филимон, кому я сказал!
- Ничего у тебя не выйдет! – нагло заявила птица. – Я сейчас такой крик, такой гам подниму – сюда со всего парка собаки сбегутся.
- Ничего, - ответил я. – Можно и в сторону отойти. Берег большой, тебе места хватит.
Я отошёл в сторону. Метра на три. Пёс поднял голову…
- Филимон!
…, порычав немного, развернулся и побежал к хозяину.
- Накося, выкуси! – торжественно заявил я и снова поднял птицу над водой.
Если бы раньше она так отчаянно не доводила меня, если бы один вид её не ассоциировался у меня с тупой, насквозь сверлящей голову болью, если бы не была эта гадина в последнее время верным и вечным спутником всех моих ноч-ных кошмаров, если бы не извела она меня так сильно и так умело, и если бы сил и самообладания было у меня хоть немного больше, так, чтобы каждый вдох скупо не тратить на ненависть, а оставить ещё немного для смеха – то вид этой схваченной за крылья, бессильно повисшей на руках моих птицы, с бол-тающимися, дрожащими, скрюченными холодомруками-лапами, с непроби-ваемо-наглой и тупой физиономией (у обычных-то, никому не делающих зла птиц никакой физиономии, пожалуй, и нет, но у этой была – и какая!), с взъе-рошенными, отблёскивающими на солнце перьями, что делали её теперь отчас-ти похожими на диковинного мутанта-дикообраза, весь этот нагло-нелепый и пародийно-трагичный вид её мог бы вызвать у меня лишь смех, судорожный, неудержимый смех, переходящий в истерику.
Но тогда я уже не мог, не в состоянии был смеяться и даже воспринимать, ви-деть, хоть краешком замутнённого усталостью сознания осознать скрытый в порче моей абсурд и враз сделавшуюся видимой нелепость моих страданий.
Но если бы и понял…
Что тогда? Разве мог я придумать тогда лечение для себя?
То лечение, которое меня спасло?
Нет, я ещё не был готов. Мне ещё предстояло…
Дверь ещё не была открыта.
Я сделал глубокий вдох.
«Раз, два!..»
На «три» - надо было швырнуть её подальше. Чтобы не выплыла!
- Отойдите от воды! Пожалуйста!
Женский голос. Взволнованный, отрывистый, резкий. Звук, похожий на вскрик.
Я замер.
Кто это?
Она стояла за моей спиной, смотрела на меня и просила отойти от воды. Про-сила или… требовала?
- Отойдите, я прошу!
Просила! Просила меня отойти от воды.
Неужели кто-то ещё боялся за меня? Неужели кому-то было не всё равно, под-вергаю ли я себя опасности, проделывая странные манипуляции на краю старо-го паркового пруда или нет?
Возможно, она решила, что мне нужна помощь.
Странно!
Помощь… Нет, помощь нужна не мне, а этой…
- Между прочим, - ядовитым и высокомерным тоном заметила Железная Пти-ца, - я тяжёлая. Ты уже устал меня держать на вытянутых руках. А сейчас поя-вился свидетель… Кстати, девушка, как вас зовут?
- Как вас зовут,.. – механически повторил я (совсем уже смутившись и сме-шавшись от внезапного появления этого… этой… как назвать? свидетельницы? в общем, мне всегда было трудно, дьявольски трудно общаться с людьми, про-сто разговаривать с ними, даже смотреть на них… даже в самых обычных об-стоятельствах, а тут… смотрел вверх – и верхушки деревьев вдруг закрутилиськаруселью… я спросил…).
- Что?
- Как зовут…
- Боже мой, да отойдите же от воды! У вас уже ноги по льду скользят!
Птица, извернувшись, неожиданно клюнула меня в руку, пробив насквозь куртку.
Я застонал и, покачнувшись, потерял равновесие (и впрямь гладкие подошвы не по сезону надетых летних ботинок скользнули по льду), успел отшвырнуть заверещавшую от страха птицу в воду…
…И упал на спину, больно ударившись затылком о промёрзшую, тяжёлую, пахнущую погребной сыростью землю, смешанную с колотым серым льдом.
И ещё, помню, успел удивить тому, что так и не услышал всплеск от упавшей в воду птицы.
И красноватые струйки потекли по молочному небу.
- Да вставайте же! Какая разница, как меня зовут?! Катя!
И тут я услышал… Скрежет и тонкий, словно от зуммера, звон…
- Девушка!
Чёрт! Птица! Гадина уцелела!
Но я же бросил её в воду. Я держал её прямо над водой. Я не мог не добросить!
Всё те же, уже знакомые мне, до боли знакомые лапы с перемазанными грязью пальцами и обломанными ногтями вместо когтей.
Птица, волоча тяжёлые свои крылья, приминая ими слабую, соломенную, по-жухлую, тонким снегом присыпанную траву, подошла ко мне и присела рядом, привалившись колючим своим боком к моей щеке.
Словно Железная Птица искала примирения или просила запоздалой пощады.
- Птицы умеют летать, - гордо заметила она.
- Вы что, сознание потеряли? – спросила Катя.
И склонилась надо мной.
Только тогда я впервые увидел её лицо.
Красивая. Блондинка со светло-голубыми глазами. Волосы такие лёгкие… По-хожи…
- Девушка, - с притворным беспокойством заметила птица, - вы его не подни-майте! А то он и вас утопит! Вы-то точно летать не умеете. Он больной! Псих! Он опасен! Я вам всё про него расскажу!
…похожи…
- Я видел! Куртку на себе порвал, и утопиться хотел! Держи его!
Медовые шторы и солнце за ними. Шторы метут по полу.
Я проветривал комнату и забыл закрыть форточку. Заснул.
Но в комнате не холодно. Комната не выстужена сквозняком.
Тёплый воздух от нагретых до банного жара батарей. Тёплый воздух плывёт по комнате, лишь слегка мешаясь с тонкими морозными струйками, затекаю-щими через открытую форточку.
Без снов. Я спал без снов. Без миражей в туманной полудрёме. Без видений.
Я вошёл в сон, словно в тёмную комнату. И вышел из сна, и не услышал, как закрылась дверь у меня за спиной.
Отчего я вспомнил тот день? Давно, казалось бы, забытый день ушедшего дет-ства?
Голубь… Зачем он был мне нужен тогда? И зачем он мне нужен сейчас?
Голубь, охваченный огнём, не летит. Он прыгает, бестолково прыгает по зем-ле. Всего несколько секунд. Тонкий писк… И всё.
Зачем я вспомнил тогда об этом?
Жестокость не бывает бессмысленной. Во всякой жестокости есть смысл. Скажем, убийство голубя…
Я встаю. Покачиваясь, иду в ванную. Умываюсь.
Так, слегка. Брызгаю воду на лицо. Тёплую воду.
Выхожу. Я стою у окна. Капли бегут по щекам. Капли падают на майку.
Ветер бросает в стекло мёрзлую снежную крупу.
…Скажем, убийство голубя. Разве может быть в этом какой-то смысл? Смысл…
Да, есть. Воспоминания. Вся наша жизнь – ради воспоминаний. Погоня за ни-ми и бегство от них. Гости навязчивые, гости весёлые, гости опасные. Зовём од-них гостей, чтобы прогнать других.
И вот струйка льётся из бутылки. Намокают крылья. Лапы связаны бечёвкой. Птица бьётся, задыхается от ацетонового душащего смрада. У меня слезятся глаза.
Как можно было подозревать меня в жалости? Нет, мне жалко. Нисколько.
Я вдохнул пары ацетона. Ожог. Кашляю.
Закручиваю пробку.
Делаю шаг назад и чиркаю спичкой о коробок.
Мокрая птица прыгает, бьёт крыльями об землю.
- Да, слушаю…
Чёрт, какой туман в голове! И гул… Плохо вижу и почти ничего не слышу. Нет, конечно, это не симптомы болезни. Слишком рано. Всего только третий день.
Просто я слишком долго спал. Тяжёлый дневной сон.
Я плохо слышу, и едва не пропустил звонок.
- Да, слушаю…
Хриплый голос и слов не разобрать. Откашливаюсь и пытаюсь повторить фра-зу.
- Ну вот, как всегда! Игорёчек, ну нельзя же так! Ты же знаешь, как я беспоко-юсь. Ты ведь один у меня…
Настало время.
«Настало время прервать молчание и вновь обратиться за помощью к словам, рождающим кровь.
Ангелы сползают по стенам вниз и длинные, спиралью скрученные их языки висят, словно верёвки диковинных виселиц, ожидая обречённых на казнь. Зелё-ная слюна их стекает вниз вязкими каплями.Дыхание их зловонно и зубы кро-шатся от гнили. Жабья кожа их покрыта пузырями, наполненными ядом. Цар-ская водка слезами течёт по щекам их, дымится, и капли с шипением режут бо-розды скорби.
Такими ты увидел своих хранителей. А каким они увидят тебя?
Чаши с кровью, чёрные сгустки плавают.
В чём наша ошибка?»
«Разве картина так ужасна? Кстати, о царе. Памятник Николаю Кровавому в своё время был взорван…»
«Сейчас, по-моему, восстановили…»
«Вот это ошибка!»
«Что? Взрыв или восстановление?»
«Всё ошибка. Особенно взрыв».
«Взрывать не надо?»
«Не надо взрывать то, что может быть уничтожено иным способом».
«Поясните».
«С удовольствием. Вы знаете, в чём слабое место современного террора? В его нарциссизме! Террор в нашем мире слишком зависим от средств массовой ин-формации. Он не осознаёт себя как самоценность. Террор закопался в шелухе, в суетных, спонтанных и непродуманных акциях, явно направленных на то, что-бы поразить убогое воображение обывателя. Не слишком ли террористы подыг-рывают обывателю? К чему увеличивать ценность никчёмной жизни, насильст-венно прерывая её перед десятками телекамер? К чему ублажать копеечное и к тому же неосознанное тщеславие обывателя, публично забирая его с собой в Вальхаллу? Разве есть место обывателю за пиршественным столом Одина?В нашем мире… О, теперь всё не так! Не то, что в прошлом, не то…»
«Когти ангелов скользят по стенам…»
«Возьмём, к примеру, этот злосчастный памятник. Взрывчатка, таймеры, дето-наторы… К чему такие сложности? Да и дорого это. Зато эффектно! О, да! Как это эффектно: взрыв, куски металла летят по всем направлениям, утром на ме-сто проведения акции слетаются журналисты… Пиар! Тьфу! Ненавижу! Нена-вижу это гадкое, отвратительное слово! Хотите переловить или уничтожить этих псевдотеррористов? Найдите им подходящее место, где бы они могли с га-рантией свернуть себе шеи – и расставьте вокруг побольше телекамер. Телека-мера – вот слабое место. Вот наживка, заботливо и аккуратно насаженная на по-лицейский крючок. Как там наши ангелы?»
«Вот один из них прыгнул вниз и на четвереньках побежал по полу…»
«Тщеславие, зависимость от проклятого этого пиара – вот ахиллесова пята со-временного террора. Ученики Старца Горы не знали о существовании тележур-налистов и телепродюсеров, они не заглядывали в телеобъективы, их не слепи-ли софиты, но они действовали. Действовали и держали в ужасе царства Восто-ка. Добрались бы и до Запада, если бы не нашествие татаро-монгол… Да, Чин-гиз-хан тоже был революционер! Это была ситуация, когда одни революционе-ры уничтожили других. Зачем Чингиз-хан создавал свою Орду? Зачем вообще было что-то создавать?! Квази-государство на том месте, где была бы чудесная пустошь, величественная, прекрасная, несокрушимая, вечная обитель мертве-цов. И… финал! Жалкий, какой жалкий финал! И это с таким-то великолепным началом. Где империя Чингиз-хана? Где эта Орда? Где мировая империя? Пыль степная, пыль… А мир, мир, который мог бы быть уничтожен – существует! Живёт! Живёт, чёрт бы его драл! Чингиз-хан остановил движение смерти. Лока-лизовал её. Простак! Гениальный убийца… и простак! Он не понял, не осознал своей миссии. Только уничтожение и никакого созидания! Вот где был его путь! Никаких империй! Никаких государств! Никаких идей и контр-идей! Только уничтожение! Смерть в чистом виде и ничего больше. Без оправданий и объяснений. Эффективность! Боевая эффективность – вот что нужно револю-ционеру. Настоящему революционеру, а не актёришке, вообразившему себя вершителем судеб мира. Взрыв памятников – пустой перевод взрывчатки. Най-мите за полтинник психа, который метнёт в памятник пакет с краской. Или соб-ственным говном. Наймите, порадуйтесь – и займитесь более полезным делом».
«Небольшой памятник можно серьёзно повредить, метнув в него стеклянную банку с кислотой. С расстояния. И не забыть про перчатки!»
«Революция – заботливая и экономная хозяйка. В её доме всегда достаточно гробов и не один не уходит в землю пустым. В чём наша цель? Устроить шоу или серьёзно, методично, планомерно и, самое главное, эффективно провести глобальную акцию, достойную нашей новой Мировой Революции? Мы револю-ционеры, а не террористы, и потому мы по-настоящему опасны. Наши акции анонимны. До определённого момента нас не видно и не слышно. Мы не соби-раемся никого пугать. Наоборот, до начала акции наша задача номер один – маскировка и успокоение обывателя. Наша тактика – это, скорее, тактика спец-наза, а не современного политического террора. Террористы – пугала, которые отвлекают внимание обывателя от тех точек, по которым будут нанесены по-настоящему серьёзные удары. Наш террор тих, эффективен и экономичен. Один выстрел – одна жертва. И ни одного выстрела в воздух! Как там наши ангелы?»
- Тебя же несколько дней дома не было. И телефон не отвечает…
- Мама, я же предупреждал. У меня поездка… командировка… В общем, я всё объяснил. Заранее.
- Господи, ты меня запутал совсем. Ничего не понятно. И объяснения твои…
- Я же сказал… Репортаж… конференция в Сочи.
- Ничего не понимаю!
- Я же вернулся? Вернулся я? Значит, всё в порядке. И вообще, дай немного в себя придти. У меня голова раскалывается…
- Ты приедешь?
- Всё в порядке…
- Будто я не знаю, что у тебя в холодильнике творится. Полки одни пустые. Ты знаешь, я такой пирог испекла…
- Занят. Надо готовить… материал…
- Что? А когда…
Я положил трубку.
Смерть. Йод на затылок.
Глаза слипаются. Звуки ленивыми рыбами в зелёном больничном воздухе.
Монотонный голос. Кажется, доктор тоже хочет спать.
Да, сегодня же выходной.
Он давно уже прилёг бы на продавленный диван (вот этот, что в углу кабине-та… стёртый спинами чёрный дерматин). Или привёл бы сюда ту самую медсе-стру из приёмной (девка зевает… глаза пустые… «Чего привели? Где? В парке? А почему с милицией?»). Привёл бы, да устроились бы они…Или нет?
|
