Об авторе
Проза
Поэзия
Публицистика
События
Электронные книги
Фотогалереи
Публикации
Контакты
Гостевая книга

Мои книги
доступны на Ozon.ru		 Ужин в раю
Отправить e-mailНа главную страницуРасширенный поиск
Новое на сайте:



Пять из пяти Версия для печати
День восьмой.
  Он обрил себе голову в знак выздоровления.
  Мутная лампочка облеплена мёртвыми, высохшими мухами – тени мух с раскинутыми лапами плывут по стене всякий раз, когда лампу качает сквозняк.
  Карлик ходит по клетке – худой, лысый. Голова его блестит от крема, дешёвого крема после бритья. Пахнет парикмахерской.
  За прутьями – шум.
  Рыжего вырвало. Стоит ему разволноваться – и тошнота одолевает его, каждый раз доводя до долгой, мучительной рвоты.
  Полуголые охранники бродят по коридору. Серые тела, массивные, бесформенные, оплывшие жиром торсы. Куда они годятся, наши сторожа?
  Едва ли допустили бы их к охране более опасных узников. Тех, что могут напасть.
  По мнению директора, мы – безопасны. Нас могут охранять и эти ожиревшие, еле ползающие по тёмным, пыльным коридорам лентяи.
  Иногда, мне кажется, что они засыпают на ходу. Вот тот, лысоватый (или то плешь... больная кожа? волосы выпали от болезни?.. одному из негодяев года два назад кипятком плеснули на голову – принял участие в представлении... уж не этому ли?), с лицом, смятым в глубокие складки, с маленькими, белыми, неподвижными гвоздиками-глазками, с руками-брёвнами, с... Так вот он точно спит!
  Идёт по коридору. Проходит мимо моей клетки. И замирает. Надолго. На пять минут, на семь, на десять. Иногда – на пятнадцать.
  Из угла моего мне не видно его лица. Но я готов поклясться – он спит! Вот так – стоя. И абсолютно бесшумно. Без сопения, ворчания, и, уж понятно, без храпа.
  А можно ли стоя храпеть? Сосед мой, Карлик (что болел, но выздоровел и ходит по клетке теперь счастливый и лысый... бритву у него не отобрали! по условиям контракта он продал свою жизнь вместе с бритвой) утверждает, что это вполне возможно. И он даже знает людей (нет, не из охранников... да охранники, пожалуй, и не люди вовсе), что могут заснуть стоя и потом (минут через двадцать) – захрапеть.
  Карлик их видел, этих людей. А я – нет.
  У охранника (лысоватого, толстого... да, чуть не забыл – у него ещё татуировка на левом плече – штурвал в венке канатов) постоянно торчат пассатижи из заднего кармана мешковатых, вечно измятых штанов. Интересно, зачем они ему?
  Карлик сказал, что этими вот пассатижами охранник вырывает зубы.
  «Не все артисты талантливы» сказал Карлик.
  И рассмеялся.
  Он очень переживал, что так не ко времени заболел. Боялся, что в свой черёд не сможет принять участие в представлении. Его очередь – через два дня. Он – первый.
  Теперь он весел, доволен собой. Он тщательно разучивает свою роль.
  «Я понравлюсь зрителям!» говорит он, и лицо его сияет от счастья.
  Кстати, не я прозвал его Карликом. Не охранники. И не директор.
  Он сам попросил себя так называть. Хотя, что он за карлик? Так, метра полтора ростом.
  По-моему, вполне нормальный рост. Вовсе не карлик...
  Или это – имя? Такое вот имя – Карлик?
  Почему бы и нет. Разве мало странных имён на свете.
  Или ему нравиться быть карликом? Нравиться, что называют его Карликом?
  «Нежное звучание... Хорошее слово!» сказал он как-то.
  Рыжий... Он и в самом деле рыжий. Огненно-рыжий. Он говорит, что мучения рыжих нравятся зрителям. Он уже придумал пару трюков и, кажется, успел их обсудить со своим старшим партнёром, почтенным скульптором Николаем...
  Да, к нему уже допустили скульптора. Выступление Рыжего – через день после того, как Повар обретёт бессмертие.
 Рыжий шептался со старшим партнёром, размахивал руками (на время консультаций цепи снимают; после открытия сезона, а, может, уже и завтра их снимут вовсе), втолковывал ему что-то. Почтенный скульптор поначалу, похоже, идей его не принимал, но Рыжий был настойчив и через пару часов убедил Николая в своей правоте.
  Николай (с сомнениями и возражениями) принял-таки его поправки в сценарий. И лишь попросил Рыжего перед самым уходом:
  «Ты уж не подведи меня, партнёр. Сам понимаешь – вживую работаем, дублей не будет».
  «А как же!» радостно воскликнул Рыжий. «Не извольте беспокоится, почтенный мастер! Тело моё подарит вам такую славу, такую!.. Перфоманс будет – отпад! Высший класс!»
  И после ухода почтенного скульптора Рыжий всё никак не мог успокоиться: бегал по клетке, трясся, орал что-то несуразное, плевался в ползавших по коридору охранников. На него и цепи-то никак не могли надеть. Пришлось охранникам, побив слегка Рыжего (вообще-то, после консультаций охранники бить артистов не имеют права, но тут Рыжий такое творил, что старший надзиратель отвернулся и позволил охранникам поработать немного дубинками), затащить его в дальний угол, у душевых кабинок, и поливать ледяной водой из шланга.
  Тогда только Рыжий успокоился и покорно протянул руки под сталь оков. Заклепали его тогда на совесть – он еле ползает по клетке. Цепи ему навесили тройные. Когда он ползает, волоча за собой звенящую сталь – оглохнуть можно.
  Но Рыжий теперь почти не ползает. Или притомился уже, или бережёт силы для представления.
  Ещё есть одна женщина. Да, в нашей группе – одна. Мало стало артисток, сейчас на эту сцену больше мужчины идут. Особенность жанра, что поделать...
  Её зовут Вероника. Конечно, тоже не настоящее имя... А у кого из нас настоящее? Одни сценические псевдонимы.
  Ей лет тридцать, вроде бы... Точно не определишь. Вроде, она ещё молода и сохранила прежнюю красоту (о, когда она, безусловно, была очень, очень красива!). Но что-то случилось у неё... Какая-то история. Она резала вены, её спасли. Теперь здесь – служит искусству.
  Да, конечно. Артист не должен иметь шрамов. Отметин. Ссадины, синяки, кровоподтёки – не в счёт (иначе как бы развлекались охранники?). Но шрамы не приветствуются. То – артисты.
  Артисткам – можно. Я уже говорил – женщин мало. Им многое прощается.
  Итого – трое.
  Четвёртый – Повар. Он действительно когда-то был поваром. Ему нравится (точнее, нравилось) готовить. Теперь и он – артист. Он сказал по секрету Рыжему (а разве рыжий удержит секрет дольше одной минуты?), что хочет применить свои познания в кулинарном ремесле для своего выступления. И собирается подбросить пару замечательных идей своему старшему партнёру.
  «Мастер сам до такого не додумается! Никогда! Я сделаю его суперпопулярным! Он обязательно попросит сохранить мою голову в формалине! Такого прежде не было, честь мне будет невиданная! Правду говорю, поверьте мне. А второй, это очень выигрышный номер. Первого забывают, на последнего и не смотрят, второго только помнят.»
  Рыжий после этих слов Повара совсем извёлся. Его даже стало рвать (не сразу – часа через полтора). И тогда-то совсем свихнулся на своём выступлении, на великих своих идеях. Его голова, верно, тоже захотела в формалин.
  Мечты, мечты...
  Пятый – я. Хорёк.
  Брожу по камере в серо-жёлтой артистической робе.
  Моё выступление ещё не скоро. По правде сказать, я выступаю последним. Так что есть у нас время...
  Да, пятеро. Обычная практика – пять человек в труппе. Или в группе?
  Здесь принято говорить: «в группе».
  Один сезон – пять выступлений. Это проверено на практике – пять выступлений, не больше. А то мы надоедим публике...
  Вы знаете, какая у нас щедрая публика? Какие деньги она платит за наши выступления... Нет, не нам. Конечно, не нам. А зачем нам деньги? Мы и так счастливы.
  Многим ли дана честь выйти на сцену Белого клуба? Закрытого клуба...
  Молчу. Молчу.
  Итак, Рыжий скоро открывает свой первый и последний сезон.
  Удачи тебе, Рыжий!

 

  Капала вода из крана. Карлик вечно до конца не закручивает кран.
  Директор (да, сегодня к нам заходил сам директор Белого клуба!) сделал сегодня ему замечание. Прямо во время торжественной встречи с актёрами…
  Да, именно так и сказал:
  «Уважаемый партнёр Карлик! Если бы вам платили жалование, то я непременно вычел бы у вас стоимость попусту потраченной воды. Охранники доложили мне, что из вашей камеры постоянно доносится звук падающих капель. Возможно, вы напряжённо готовитесь к представлению и, будучи человеком искусства, служителем, так сказать, Мельпомены, не обращаете внимания на такие мелочи, как экономия воды и бережное отношение к водопроводной технике, которая вверена, хоть и временно, вашему попечению. Однако я, как человек, отвечающий за эффективную и бесперебойную работу доверенного моего управлению клуба, вынужден сделать вам замечание и попросить впредь…»
  Далее он очень долго распространялся о том, что некоторые артисты, коим выпала честь выступать на столь престижной сцене, перед избранной публикой, тонкими ценителями изысканных театральных постановок и гениальных тело-инсталляций… В общем, артисты эти… Директор долго подбирал подходящее слово.
  Секретарь подсказал шёпотом (но почему-то так, что услышали все артисты, свита директора, приглашённые скульпторы, певцы, музыканты, пара акробатов, что стояли у самой двери, и даже, кажется, половина наших тугоухих охранников): «Звёздная!»
  - Что? – переспросил директор.
  И, отмахнувшись от секретаря с его надоедливыми подсказками, продолжил:
  - Заболевают, в общем, и начинают вести себя непотребно. Бывает даже – во время представления автографы публике раздают! Каково?
  - Правильно! – поддержал директора скульптор Андрон (тот, что будет выступать с Карликом… не самый лучший старший партнёр достался Карлику!).  – Я вот в прошлый раз на крючья одного подвешивал. Подвешиваю – а он, зараза, зрителям открытки какие-то подписывает. Нет, вы только представьте! Висит на крюках, верёвка через блоки перекинута, я его тяну, он, подлец такой, верещит как резаный (хотя он и не резаный вовсе, а всего лишь крюками проткнутый!) – и при том ещё автографы раздаёт направо и налево. Ведь бывают же негодяи!
  - Заткнитесь, пожалуйста, - сделал ему замечание секретарь. – Директор ещё не закончил.
  И то верно! Чего это скульптор самого директора клуба прерывает? Тоже мне, нашёл, о чём рассказывать! Да таких историй любой скульптор, что хоть пару сезонов в клубе отработал, может… Может пару и припомнить! Да, пару и припомнить, потому что за один сезон скульптор один раз и выступает. Но уж раз в сезон что-то подобное происходит. Я вот с уверенностью могу сказать, что на каждом представлении что-то подобное происходит. Мы ведь вживую работаем.
  Игра наша на сцене непредсказуема. Тем и прекрасна! Каждый раз, когда артист Белого клуба выходит на сцену – вступает он в особое пространство, пространство свободы, творчества без границ и запретов, игры большей, чем жизнь, игры более реальной, чем сама жизнь.
  Жизнь может обмануть. Наша игра – никогда. И вот…
  Впрочем, я отвлёкся. Мы ещё поговорим с Карликом… О чём? Нет, позже, позже!
  Итак, директор сделал замечание Карлику. И позволил охранникам слегка поколачивать забывчивого артиста, чтобы привить ему такие полезные качества характера как собранность, внимательность, вежливость (в особенности по отношению к начальству… Карлик и в самом деле часто дерзит в ответ на безусловно справедливые замечания руководства!), а так же бережное отношение к чужой собственности.
  Карлик выслушал господина директора, вежливо поблагодарил его за полезные советы и наставления. Потом встал (да, во время встречи нам разрешили сидеть на стульях, а не как обычно в наших камерах-клетках – на полу), повернулся задом к господину директору, снял штаны и согнулся в глубоком поклоне.
  Вероника стал визжать, Рыжего опять вырвало (прямо Повару на спину… а нечего было в первый ряд садиться!), акробаты прыснули злорадным смешком (им директор, говорят, в прошлом месяце зарплату урезал), а почтенные скульпторы, все как один, отвернулись – в стороны, только все почему-то в разные.
  Охранники секунд десять, если не больше, стояли в ступоре (а Карлик так всё это время побелевшему директору зад свой нежно-розовый и демонстрировал). Ну говорю – жирные они, бегемоты, и тупые до крайности! Резвыми становятся, только когда до дубинок дорвутся или там до плёток кожаных… А лысоватый, стоматолог-самоучка, и пассатижами лихо щёлкает.
  Секунд десять охранники посопели, глазками похлопали…
  Секретарь зашипел:
  - А вот уволить кого? Или, может, в хор, на сцену нашу отправить?!
  Тут-то жирные и очнулись!
  Кинулись, подхватили Карлика (как был – согнутого, со спущенными штанами) – и понесли куда-то.
  «А вы порепетируйте с ним, порепетируйте!» злорадно захихикал скульптор Андрон.
 Потом ладонь правую в кулак сжал, большой палец отогнул – и начал им куда-то в сторону пола тыкать.
  Патрицием, что ли, себя возомнил?
  Того, дурак, не понял, что если охранники сдуру Карлика забьют – так он без партнёра останется. И с кем ему тогда на сцену выйти? Себя самого резцом обработать? Так на то особый талант нужен. У Андрона его точно нет. Не тот это человек, не тот…
  Балда, одним словом.
  Карлик, конечно, за стеной повизгивал, но директор речь свою продолжил.
  Да, ответственная была встреча, ничего не скажешь.
  Это, понятно, традиция такая: перед открытием сезона директор непременно со всей группой встречается. И, конечно, предмет особой его заботы и внимания – артисты. Хоть мы в группе – переменный состав. Каждый сезон – новые.
  Зато на нас, на нашей игре и держатся все представления. Клуб на нас держится!
  Это ведь, если подумать хорошенько, каждый из нас по отдельности – переменный состав. Но артисты в целом, как коллектив, как часть клуба – состав как раз самый постоянный.
  Без акробатов можно обойтись? Вполне!
  Без охранников? Сложно, но можно. Действительно, ну зачем нас охранять? Мы же все добровольцы. Мы же сами рвёмся на сцену. Чего ради в клетках держать? Так уж, ради клубных традиций. А охранники-дармоеды зачем?
  Нет, понятно, что артисты – народ сложный, неуправляемый, непредсказуемый, склонный к капризам, истерике, а то и просто-таки к безумию полному. Так что какой-то контроль необходим (клуб – организация серьёзная, солидная!). Но эти-то, толстомордые…
  Им ли с артистами работать? Да им только… Впрочем, что они вообще могут делать?
  Правда, я слышал, что иногда их просят… Нет, не то слово. Они не знают, что такое просьба. Этого слова в их убогом словаре попросту нет.
  И не приглашают. Они не понимают, как кого-то куда-то можно приглашать. Вот притащить куда-нибудь, заломив руки за спину – это другое дело. Это понятно.
  Так что не просят их и не приглашают, а приказывают – принять участие в представлении. Нет, вы чего-нибудь такого не подумайте, не представляйте (даже ненароком) – не в артисты же их записывают. Вовсе нет!
  Так, по мелочи – канат какой подержать, цепь подтянуть, котёл в водой перенести. Этот, лысоватый (он, вроде, моряк бывший… мы с Рыжим недавно договорились его Боцманом называть – так его отличить проще от остальных болванов из охраны… среди них аккурат сегодня ещё две с лысинами появились… кожа у них жирная, да и волосы моют редко… оттого, верно, и лысеют до срока) – так вот, он на баяне играть умеет.
  Правда, песню знает только одну, её постоянно на всех представлениях и исполняет. Песня, говорят, хорошая, нежная, душевная.
  И голос у Боцмана… Нет, так-то грубый, хриплый, еле слова выцеживает, иногда кажется, что он их через губу сплёвывает. А вот как петь начнёт – так совсем другое дело. Я-то сам пока не видел (сезон ещё не открылся), но акробат один вчера рассказал: трогательная картина, прямо за душу берёт. Сидит Боцман, меха разворачивает, а сам – голову запрокинул, глаза закатил, и басом, но протяжным таким, будто печальный гудок пароходный – выводит, с чувством так, в надрыв срываясь.
  Артиста тогда на жаровню положили (акробат за кулисами стоял, но ему хорошо всё было видно, тем более, что свет на сцену яркий дали, все софиты включены были и без всяких там светофильтров – простота, суровый лаконизм, сдержанность форм, понимаете ли, кульминация действа – ничего не отвлекает от обнажённого тела артиста, от алого пламени, от красной, раскалившейся решётки жаровни), он, конечно, старался – кричал так, что у зрителей в первом ряду уши закладывало, извивался отчаянно, когда его цепями к решётке прикручивали ассистенты скульптора (на них, понятно, асбестовые рукавицы были… да разве они ТАКУЮ боль сыграют?), чуть было самого скульптора не укусил.
  А Боцман – играл себе да песню душевную пел. Так и сидел – с запрокинутой головой, с закрытыми глазами. И публика ему так потом аплодировала!
  Если б артист дожил до окончания представления – так весь бы иззавидовался, что не ему на этот раз слава досталась, а (подумать только!) охраннику. Так что здорово, что помер он быстро и аплодисментов этих, не ему предназначенных, не услышал.
  Нет, я не потому охранников бесполезными и никчёмными людьми считаю, что редкой славе их завидую. Им-то (да и то не всем, двум-трём, от силы) слава и впрямь достаётся по случаю… Случайно, то есть.
  А нам, артистам, всегда! Даже тому бедняге, что аплодисментов своих законных лишился, и то кусочек славы достался. Хоронили-то всё равно с почестями, как положено! Гроб белым бархатом накрыт, два жонглёра в почётном карауле, акробаты с венками висят на трапециях, конферансье в чёрном фраке… Чёрная лента конвейера медленно, осторожно несёт радужный гроб в раскрывающую створки печь крематория, в глубине которой пляшут уже, всё выше и выше подскакивая, радостные, оранжевые языки пламени. Все плачут и улыбаются сквозь слёзы… А наутро – прах артиста развеют над полями. Там, далеко, за городом… С вертолёта, так, чтобы частички сгоревшего тела подхватил вихрь воздушных струй, летящих прочь от бешено крутящегося винта, подхватил и понёс вдаль, вдаль. И тело развеянное, разнесённое на километры перемешалось с воздухом, с землёй, с дождями, с туманом, с листьями, с травой… В конце концов – с дыханием людей, чёрт возьми!
  Ну разве кому-нибудь может судьба подарить такую блаженную смерть, такие похороны, такое бессмертие?
  Кто же ещё способен сохранить первозданную чистоту искусства, ПРЕДСТАВЛЕНИЯ (да, именно так!), представления подлинных страстей, подлинных переживаний, истинных (уж точно не наигранных!) чувств как не мы – артисты Белого клуба!
  И не каждый по отдельности, а именно мы – все, в целом, в едином вечном, бессмертном организме Артиста, каждые два месяца отсекающего, прижигающего, убивающего отдельные члены многострадального своего тела на сцене Белого клуба, каждые два месяца умирающего в муках, и каждый раз воскресающего, потому что…
  - Тихо! – завизжал секретарь.
  Это он мне. Я, признаться, увлёкся и начал (непроизвольно, конечно) размахивать руками.
  - Изжарить бы тебя, Хорёк, - со сладкой улыбкой прошептал Повар.
  И подмигнул мне.
  А один из охранников (из тех двоих, новеньких) заехал мне дубинкой по плечу. Хорошо, что по правому. Левое у меня и так болит (кажется, я его отлежал прошлой ночью… или с сердцем что-то не так?).
  А напрасно он меня ударил. Ведь меня охватила такая гордость за свой труд, за дарованную мне судьбой возможность подарить людям счастье, веселье, беззаботный и лёгкий смех, чистую, невинную, истинно детскую радость, что забылся я, охваченный восторгом, и начал махать руками, будто донкихотова мельница крыльями, и едва не задел одного почтенного скульптора, что сидел справа от меня.
  - Господи, - вздохнул господин директор, - ну и материал доставили на нынешний сезон! Ну и идиотов припадочных навербовали! То блюют, то с задницей голой прыгают, то пропеллер у меня перед носом крутят.
  - Искусство, господин директор, начинается с преодоления предрассудков,.. – начал было секретарь, но директор тут же прервал его.
  - Знаю я, с чего начинается искусство! – заявил он и поднял сжатый кулак. – С насилия! С насилия над собственным телом! Даром мне правление клуба жалование платит?! С насилия!
  - Правильно я говорю, сударыня? – обратился он к Веронике.
  - Вы-то, господин директор, правильные речи говорите, - жеманным голосом отозвалась Вероника. – Но речи ваши до ушей охранников почему-то не доходят…
  «Сука!» в ужасе прошептал кто-то из охранников, сообразив (экие мозговитые среди них иногда попадаются), что сейчас случится донос.
  И он случился.
  - Меня вот, к примеру, уже второй день никто не насилует, - заявила Вероника. – А мне скоро выступать! Я же так форму могу потерять! Настрой творческий уходит! И номер со мной никто не репетирует, идеи мои никто не обсуждает… Вообще внимания не обращают! Будто я пустое место тут!
  Секретарь похлопал глазами. Потом очнулся – вытащил из внутреннего кармана пиджака блокнот, сорвал зубами колпачок ручки – и давай строчить! Только листочки зашелестели…
  А директор подумал немного, лоб поморщив, и сказал внушительно:
  - Ваши претензии, сударыня, мне понятны. И, коли они справедливы и обоснованы (а секретарь мой на этот счёт непременно распорядится и служебное расследование по всей форме организует), так будут ваши просьбы удовлетворены, и не позднее сегодняшнего вечера. И сцену вам для репетиций предоставим вне всякой очереди, уж поверьте. Мы к дамам, в клубе нашем, завсегда с огромным уважением. Пиететом, я бы сказал! Вот так…
  - Спасибо вам, господин директор!
  Тут Вероника встала и книксен сделал. Села – и снова завела:
  - Спасибо большое! Добрый вы человек! Джентльмена – его ж сразу видно. Не какой-нибудь там, а порядочный… Так я говорю? Сразу видно!
  И, всплёскивая руками, благодарила до тех пор, пока её охранник слегка за волосы не оттаскал. Тогда успокоилась.
  А директор речь свою продолжил.
  - Друзья мои…
  Откашлялся. А Вероника всхлипнула и волосы свои встрёпанные в пучок скручивать стала(вообще-то короткие они у неё, стриженные… брюнетка, вроде, когда-то была, да потом столько раз красилась – цвет теперь у волос, как у той швабры, которой цех малярный после пересменки вымыли). Скрутила – и проволочкой скрученной зашпилила.
  - …Вы – наша надежда. Ваши выступления – лучшее, что происходит в жизни посетителей нашего клуба, это единственная радость, которая у них есть. Знаете ли вы, как велика любовь зрителей к вам, артистам? Знаете ли вы, можете ли вы представить, как они сопереживают вам, как близко к сердцу принимают… Что они принимают? Что? Господи, каждый раз одно и то же! В общем… И когда, под гром аплодисментов, изуродованное тело артиста уносят со сцены…
  Зашпилила. И язык показала тому охраннику, что за загривок её хватал. А он ей улыбнулся. Может, добрые есть среди охранников? Ведь и их понять можно… Мы-то тут на время, а они… Неужели навсегда?
  - …Смотрите на них, войдите в их души, завладейте их сердцами…
  - На хрена? – громко спросил Рыжий.
  Задремавшие охранники его не услышали.
  - И тогда…
  Тут директор прервался. Достал платок, сложил его уголком, тщательно вытер губы. Убрал платок. Глянул мельком в подсунутую ему едва не под самый нос секретарём какую-то жёлтую, смятую бумажку. Покачал головой.
  И, не сказав, что именно будет «тогда», перескочил на часть организационную. И на душе его сразу стало спокойно (он и мычать после каждого слова перестал, и складки напряжённые на лице разгладились и глаза он перестал к потолку закатывать).
  Оно и видно – о своём заговорил. Родном. Знакомом.
  - …Послезавтра – открытие сезона, - голос директора стал сух и звучал резок, отрывисто (будто каждое слово куском отрезалось, и, быстро и умело взвешенное, выдавалось замершей публике). – Завтра, друзья мои младшие партнёры, у вас пройдут последние репетиции, с графиком которых вас ознакомит старший охранник. Или, если старший охранник не сможет разобраться в напечатанном (а что-то мне подсказывает, что не сможет), то с вами встретится господин старший распорядитель. Скульпторы распечатку репетиций и выступлений могут получить у моего секретаря. Все же остальные участники выступлений, как я уже сказал, получат надлежащие инструкции у распорядителя выступлений либо у старшего охранника. Они могут так же обращаться к тем скульпторам, в инсталляциях которых они будут участвовать… Если, конечно, роли уже распределены. Вы люди творческие, не то, что мы – администраторы, предприниматели, финансисты… Крысы мы, в общем, канцелярские. Так что в творчество ваше мы, конечно, вмешиваться не будем. Созидайте себе на здоровье, что хотите, хорошие мои. Выдумывайте, экспериментируйте, новые формы ищите… В общем, вам видней. Мне что нужно? Что зрителям было хорошо. Интересно. Чтобы время для них летело незаметно и они глаз не могли от сцены отвести. По правилам нашего клуба каждое представление длится не более… Сколько?
  - Сорок минут, - чётко отрапортовал секретарь.
  - Именно, - и директор поднял вверх указательный палец.
  Замер так на полминуты. Опустил палец. Опять вытер губы платком и продолжил.
  - А почему?
  Вышколенный секретарь сей явно риторический вопрос оставил, понятное дело, без ответа.
  - А потому, дорогие мои, что зритель не должен от нас уставать. Муки наши творческие не должны ему приедаться! Никакой тягомотины! Никаких остановок и перерывов в выступлении, никаких театральных пауз! Ваша игра – особого рода. Каждое ваше выступление – короткое и мощное, словно взрыв. Взрыв! Эмоций, переживаний, молитв о спасении, разбитых надежд на милость Провидения, кусков разнесённой в дребезги во имя любви к зрителю всей вашей жизни – взрыв, мешанина, взлёт к небесам, попытка хоть на мгновение удержаться на пике этого взлёта, и – падение…
  Директор замолчал. Стоял недвижно, опустив голову. Смотрел в пол. И все сидели, не шелохнувшись. Может, и впрямь речь его, ровная и бесцветная поначалу, но перешедшая вдруг, неожиданно, в такое странное, необычное для директора выступление, с надрывным криком (таким, что у директора жилы на шее посинели и набухли), и оборвавшаяся в шёпот (прямо на слове «падение) – подействовала на нас?
  Нет, не напором, не громкостью своей. Как же сказать… Искренностью, что ли?
  Наверное, мы подумали… Да нет, конечно, не мы подумали. Откуда я знаю, что у Рыжего в голове? Или у Повара? А Вероника мысли свои без конца выбалтывает, но ход их всегда такой непредсказуемый, непонятный, непостигаемый не слишком искушённым в женской логике хорьковым моим разумом, что я и не пытаюсь в голову её, вечно мукой напудренную, проникнуть. Карлик в тот момент и вовсе…
  Об этом потом.
  В общем, я-то точно подумал, что директор нас, наверное, любит. Ну, если не нас – так наше творчество. Он ведь только с виду администратор, предприниматель… А в душе-то точно – артист. Конечно, не как мы. Может, да наших высот… Но как бы иначе он труд свой выносил, как бы смог на свете прожить, если бы не было в сердце его (пусть и очень глубоко) спрятана любовь к высокому и трагическому искусству, к перфомансам, инсталляциям, скульптурам нашим?
  Ведь любовь всегда себя выдаёт. Даже если в глазах её не видно, так уж в голосе, в срывах этих на крик, в сдавленном шёпоте, в молчании бесконечном – она есть.
  Вот так я тогда подумал. И слёзы у меня на глазах навернулись. На правом – крупная. Такая крупная, что не удержалась и капнула вниз. На штаны. На серые штаны в синюю полоску. И пятно на них появилось.
  Я зубы сжал, чтобы не всхлипнуть ненароком. И глаза потихоньку вытер. Но мокрота-то, конечно, осталась. И в морщинках, в уголках глаз защипало. Надоедливо так. Почесать захотелось, но решил я, что тут уж точно краснота на коже останется. Ни к чему это…
  У меня сейчас… У нас у всех – радость. Это так… Раскис слегка… Мы же такие, эмоциональные. То радость, то слёзы – всё в нашей кошёлке. Так и носимся, так и…
  Секретарь посмотрел на часы. Постучал пальцем по циферблату.
  - Ах, да!
  Директор – будто от сна очнулся. Аж вздрогнул! Руки подпрыгнули…
  - Сегодня отдыхайте, друзья мои. Все отдыхайте. Вот время репетиций уточните – и на отдых. Всем сегодня вечером – собираться с силами! И главное – не забудьте, что все артисты группы присутствуют на выступлениях. Один – на сцене. Все остальные – за кулисами, в месте, который господин старший распорядитель вам заранее покажет. Там, кстати, очень удобно. Стулья, знаете ли расставлены, столик, водичка минеральная… Для чего? Чтобы, в случае надобности, ежели (не дай Бог!) выступление каким-либо образом будет сорвано – так сразу со своим номером на сцену пойти. Каждый должен быть к этому готов, а уж господин старший распорядитель вам на месте точно укажет – кому именно. И старшие ваши партнёры будут с вами рядом находиться. И тоже в готовности. И реквизит ваш всегда будет наготове… Так что, независимо от графика выступлений, все номера должны быть отрепетированы к открытию сезона. А, точнее, к завтрашнему вечеру. Пожалуй, всё…
 Вот такие слова нам сегодня директор сказал.
 Потом, по окончании речи своей директор поправил галстук. Потянул слегка сжимавший ему шею высокий, стоячий, до хруста накрахмаленный воротник белой, но пропотевшей до пятен рубашки.
  Повернулся. Подошёл к двери. Остановился, посмотрел на нас, и тут – как крикнет:
  - Вон, ублюдки!!
  Вот тут-то охранники нас… Кажется, даже скульптору одному досталось.
  А директор вышел. Туда, в коридор. Ему тоже отдохнуть надо было.
  Охранники нас по комнате гоняли, не выпускали. Ждали, пока директор уйдёт. Когда секретарь сказал, что можно на отдых идти – нас по одному стали выводить.
  А господина распорядителя мы не увидели. Не пришёл. Один охранник сказал, что господин старший распорядитель занят, но к вечеру обязательно обойдёт все камеры и с каждым поговорит. О пока ему недосуг…
  Вот такая встреча была. Ничего, мне понравилось.
  Карлику тоже. Его, оказывается, почти и не били. Охранники редко нас бьют, если начальство на них не смотрит. Да и за что нас бить? Мы хорошие.
  Мы могли бы любить всех. И охранников тоже. И скульпторов… Впрочем, мы и так их любим.
  Карлик лежит на койке и улыбается. Правда, он без штанов. Говорит – отобрали. Чтобы больше не снимал. Кажется, чёрным маркером ему написали на заднице что-то…
  Он не показывает. Лежит и улыбается.
  Гад!
  Я бы обязательно показал.
  А ему – хоть бы что. Бунтарь, нашёлся…
  Ещё посмотрим, как ты выступишь! Штаны-то каждый может снимать… Или нет?
  А зачем это вообще надо? Это же не часть выступления. Не репетиция. Так, каприз артиста…
  А чего хорошим людям настроение портить капризами своими? Дали тебе возможность выступить – пользуйся. Твори! Живи!
  А он…
  - Ты чего улыбаешься?
  - Весело. Всё у нас весело.
  И ногами дрыгает.
  - Жизнь хорошая, простая такая. Хорёк, простая у нас жизнь?
  Странный он сегодня какой-то. Или в роль уже вошёл? В образ свой сценический?
  Вот бы узнать, какой у него образ будет. С гримом, должно быть… И костюм он себе, наверное, подобрал такой, что зрители ахнут (потому о штанах своих и не жалеет). Я его насквозь вижу, негодяя этакого! Может даже, и не костюм театральный, а что-нибудь просто потрясающее. Один вот в прошлый сезон стальными проволоками всё тело оплёл, второй – из морга простыню окровавленную выпросил (говорят, реквизитор клубный лично ему по фигуре подгонял).
  В самом клубе выбор вполне приличный: тоги римские, доспехи от гладиаторских до рыцарский (есть и тяжёлый доспех, стальной, у этого доспеха шлем глухой, без прорезей – так в нём на углях лежать хорошо… кожа только к металлу прилипает, сначала пузырится, потом прилипает…), плащи венецианские (золотистые, серебряные, красные, синие… каких только расцветок нет! все есть, все!) и карнавальные маски с носами длинными и вороньими клювами, есть рясы монашеские, есть нищих лохмотья, есть фраки, сорочки белоснежные и разноцветные галстуки-бабочки, есть даже водолазные гидрокостюмы (и сборный бассейн в реквизиторской, с прозрачными пластиковыми стенками… о, какой великолепный номер можно придумать с этим бассейном!), есть скафандр космонавта (имитация, конечно, но выглядит внушительно!), есть камзолы знатных вельмож всевозможных стран и эпох, шёлковые и парчовые халаты восточных визирей, залитые маслом (это уже не имитация – масло машинное, самое настоящее… оно же так хорошо горит!) комбинезоны автослесарей (один артист в прошлом году выбрал себе именно такую роль… как же публика аплодировала, когда его голову раздавила в финале спектакля сорвавшаяся с домкрата машина!), в общем – чего только не найдёшь в нашем клубе.
  Знаете, чего нет? Чёртова латекса, пошлых кляпов, дурацких плёток, кожаных трусов и чёрных ремней в стальных заклёпках.
  Нет! Ни один уважающий себя член клуба никогда, ни при каких условиях не пожелает смотреть выступление с такой вот мерзкой бутафорией, игрушками для трусливых, бездарных, безмозглых имитаторов боли.
  Мы возвращаем боли подлинную красоту и достоверность, мы возрождаем правду боли… Так говорили нам! Так говорим мы сами себе! И в это должны поверить зрители!
  Наш театр, наш гладиаторский цирк (тот самый, возрождённый в античной своей подлинности, а не привычный плебсу свёкольный-опилочный клоунский, где вместо крови – сок!), наша выставка тело-инсталляций, наш сложнейший сплав искусств, которому ещё и название не придумали – это вершина развития художественных методов познания мира.
  Искусство, столь правдивое, что способно не в переносном, а в самом прямом смысле препарировать плоть – что нужно ещё для познания истины?
  Каждый сезон на сцене – маленькая репетиция демонтажа бытия.
  И мы, те, кто осознал… И нет?
  Ни хрена не осознал? Вероника, Рыжий, Карлик, Повар… Каждый получил свою часть истины. Мне, быть может, досталась самая малая. Я всё равно горд, горд безмерно.
  Как там, в Святом Писании? Выше звёзд трон мой…
  - Простая жизнь, Хорёк?
  Какой же костюм это  шельмец себе для выступления подобрал? Какой реквизит?
  Вот ведь, улыбается. Ничего, меня не перехитришь. Я последним выступаю. Большое преимущество, кстати. Если срывов не будет и меня раньше времени на сцену не попросят – все номера успею оценить. И, быть может, свой доработаю…
  Вот от этой мысли сразу хорошо стало на душе. Спокойно за себя. Теперь и я улыбаюсь. И отвечаю Карлику:
  - Очень хорошая у нас жизнь. И, должно быть, простая. Теперь уже простая.
  - Почему – «теперь»? – не унимается Карлик. – Потому, наверное, что мы уже сделали свой выбор. Окончательный выбор. Как говорится, с пути не свернёшь. Или свернёшь? Мог бы ты свернуть, Хорёк?
  Вот тут почувствовал я, что он хитрит, зараза. Точно хитрит! Не иначе – выступление мне собрался сорвать. Знаю я этот способ, старый актёрский трюк (предупреждали умные люди) – конкуренту своему, собрату по актёрскому ремеслу, надо сомнения всякие в сознание заронить… дескать, правильный ли путь ты выбрал… достоин ли?.. а, может, чужое место ты занимаешь, да подлинным талантам пробиться не даёшь… вас ведь пятеро всего, а желающих столько… может, и сил тебе не хватит, и таланта – так уж освободи место, пока не поздно… Вот такие мысли внушить хотят! И не выдержит артист, духом упадёт, веру в себя потеряет. А то – вообще из группы уйдёт. А если новичок на его место придёт, да перед самым открытием сезона – он и подготовится толком не успеет. Так помрёт, без изысков артистических. Одним конкурентом меньше. Стало быть, и твоё выступление более выигрышным покажется. А если зрители его выше всех прочих оценят – так есть шанс, что урну с твоим прахом в подвале клуба захоронят, прямо под трубами отопления.
  Навеки в клубе… Эх, мечты, мечты…
  Ну уж нет! Меня он на такой мякине не проведёт!
  - Да, выбор сделан, - отвечаю, - и потому всё просто. Такой выбор хорош именно своей окончательностью. Ведь что самое мучительное в жизни? Постоянство сомнений! Только преодолеваешь один выбор – так сразу надо делать другой. ельностью. росто. онят, прямо под трубами отопления. ние более выигрышным покадумали й бутА за ним – ещё один. И ещё один. Вот так и ползёшь через жизнь, будто через горный хребет, где нет перевалов и проходов, а только – горы и путь – через их вершины. А вершины всё выше и выше. И конца нет. Ползёшь, ползёшь – потом выдыхаешься. И понимаешь, что есть и обходной путь. Вернее, два пути. Первый – вообще не принимать решений.
  - Хороший путь! – воскликнул Карлик.
  - Второй, - продолжал я, - путь окончательного выбора. Дорога через самую высокую вершину. И за ней – конец горам. Всё! Потому что конец всему. Главное – не ошибиться. Выбрать действительно самую высокую вершину. И перевалить, одолеть её. Мы же одолели?
  - Глупость, - отрезал Карлик.
  И, изогнувшись, почесал пятку.
  - Глупость, - повторил он. – Нет никаких гор, вершин, решений. Ничего нет.
  - Как так?
  Я не просто удивлён был и ответом его и тем тоном, резким, ироничным, насмешливым, каким это было сказано.
  - Почему нет? Разве наш выбор был лёгким? Я, например, долго сомневался, колебался…
  - А я ни хрена не колебался, - оборвал мою речь Карлик. – Чего мне колебаться? Я же сумасшедший…
  - Как сумасшедший?! – я аж на койке подскочил.
  Ну и дела!
  - Правда? Действительно – с головой не в порядке? А как же тебя тогда на сцену выпускают?
  - А чего им боятся? Боятся им совершенно нечего, - лениво, как бы даже снисходительно, пояснил Карлик. – Всё под контролем. На сцене – скульпторы, ассистенты, акробаты, жонглёры, клоуны, статисты. Вокруг сцены – охранники. Да и в зрительном зале, у стеночек – они же…
  - В зрительном зале?! – изумился я. – Даже там?
  - Даже там, - подтвердил Карлик. – Так что боятся им, боссам клубным, нечего. Вздумай любой из нас какой-нибудь фортель выкинуть…
  - Как ты сегодня, - напомнил я в приступе злопамятства (а ведь речами своими и впрямь меня разозлил!).
  - Как я, - согласился Карлик. – Так вот – никому из нас это с рук не сойдёт. И сделать нам, как бы мы не старались, ничего не дадут. Реакция у наших коллег по клубу просто изумительная.
  - Это у охранников-то? – засомневался я.
  «Вот братец!» восторжествовал я в душе. «Охранники – тумбы неповоротливые. Им хоть в рожу плюй, да беги прочь – они пять минут соображать будут. А уж если со сцены отсебятину понести – они вообще ничего не поймут. А вот зрители поймут…»
  - Охранники?
  Карлик скривился. И показал язык таракану, что полз по потолку.
  - Вот тебе, гад!
  Потом посмотрел на меня грустно и сказал:
  - От охранников только сила нужна. И ничего более. Они в системе безопасности клуба – самые бесполезные. Потому всё время и на виду. А вот акробаты, клоуны, жонглёры и, в особенности, ассистенты скульпторов (те, что на сцене работают) – вот эти действительно профессионалы. Бывшие спецназовцы. Ребята опытные, подготовленные. Если начнёшь импровизировать не по тексту – мигом скрутят и за кулисы уволокут. И нового артиста на сцену погонят. Чтобы вечер прошёл без эксцессов, и зрители остались довольны представлением… А тебе там, за кулисами – новый номер придумают. Тут, в клубе, штатный сценарист есть, специально для таких случаев. Уж такую роль напишет – не разочаруешься. Свобода, фантазия, креатив… Одно плохо – умрёшь без зрителей.
  - Как?! – возмутился я. – Мы же так не договаривались! Как же – без зрителей?!
  - В подвале, - спокойно и невозмутимо пояснил Карлик. – Рядом с захоронением золотых урн… Очень хорошее место, и звукоизоляция там – лучшая во всём здании. А что касается договора – так он не предусматривает импровизаций, выходящих за рамки утверждённого сценария. Коли начал взбрыкивать, так значит разорвал контракт. Порушил всю планиду свою актёрскую. Над искусством надругался. Так что за такое положено? Наказание в рамках контракта. Роль всё равно сыграешь, но зрителей лишат…
  - Подло! – выкрикнул я.
  И призадумался.
  Не то, чтобы я безоговорочно верил Карлику. Он же человек озлобленный (теперь это ясно!), завистливый (наверняка моему будущему успеху у зрителей завидует), да ещё, как сам признался, сумасшедший. Можно ли верить ему?
  И ещё говорит, что не колебался. Не колебался, значит – не выбирал?
  Так что же он тут делает? Чего он хочет?
  - Нельзя же отказаться от такой судьбы, - возразил я. – Нет… Может, какое-то наказание и предусмотрено… Какое-то… Но – чисто гипотетически. Где-нибудь в контракте, в пункте «Форс-мажор». Но это вроде извержения вулкана, падения комету, прилёта инопланетных агрессоров – то есть явлений в принципе возможных, но практически – невероятных. Как же можно, Карлик? Каким бы артист не был безумным, но… Отказаться от славы? От славы?! И где? На сцене! Когда весь путь к триумфальному завершению актёрской карьеры уже почти что пройден, осталось только одно, самое малое усилие, да и усилия-то, по сути дела, никакого делать не нужно – только лишь играть. Играть свободно, легко, беззаботно! Играть самого себя, свою жизнь, свою душу выпустить на волю! Раскрыть себя…
  - Вот именно – раскрыть, - мрачно произнёс Карлик. – Не все этого хотят.
  - Не все? Но для чего тогда на сцену идти? – спросил я.
  «А, может, ты и впрямь в себе не уверен, слабый Карлик? Роль не даётся тебе?»
  - Кто-то идёт, - ответил Карлик. – Вот так идёт, идёт… А потом… На сцене, под светом прожекторов, под взглядами зрителей понимает – не его. Не его это судьба, не его дорога, выбор – глупость, глупость, глупость… И что делать с таким артистом? Отпустить со сцены? Сорвать выступление? Оставить в живых и нарушить традиции клуба? И какой пример для других артистов! Нет… Нельзя выпустить, нельзя.
  - Подняться на сцену может только доброволец, - напомнил я. – Это традиция клуба. Главное правило. Так?
  - Так, - согласился Карлик. – Подняться – да. Но сойти не может никто! Сойти, уйти, уползти, как угодно, но покинуть сам, своей волей и с правом на жизнь не может никто! Это тоже правило клуба. Только один путь, только в одном направлении. И покинуть можно лишь своё тело, не сцену. А разве может быть по-другому? Ведь на сцене – такая страшная, невероятная нагрузка на слабое, хрупкое человеческое сознание, что всякое может случиться… Ой, что только может! Ты мне верь, я же сумасшедший. Я знаю, где границы сознания, я же их пересекал. И не раз… Меня уже пару раз выписывали из клиники… В третий раз я сбежал. Сюда, в клуб. Я измучен, Хорёк…
  «Вижу» с готовностью согласился я.
  Мысленно, конечно.
  - …Измучен… Пусть не волнуются. Сумасшедшие – только методы. Дороги, по котором идёт ум… Далеко идёт, бедный, далеко. А твой – далеко?
  - Я спать хочу, - ответил я. – Давай-ка заканчивать разговоры наши… А то господин старший распорядитель придёт, а мы – как мухи осенние, еле ворочаемся. Он нам и назначит репетиции - на ночь гладя.
  - Давай, - согласился Карлик.

 

  Вот такой был сон.
  Летний день, берег пруда. Утки плавают, подхватывают брошенные им с берега кусочки булок, расталкивают ряску, шлёпают широкими клювами по воде.
  Велосипед мой брошен. В кустах, на берегу. Почти у самой воды. Ноги горят, будто не кровь наполняет их, а переливается во взбухших жилах густой кипяток.
  - Ты допрыгался, - говорит она.
  Последний, кого мы убили, оказался сотрудником прокуратуры.
  Он познакомился с Никой в одном весьма недешёвом ресторане на Арбате. Мы тогда здорово поиздержались на пафосный вечер, но (я сидел за соседним столиком) – стоило того, стоило...
  Он подвозил её. Конечно, к ней... То есть – они ехали к нам, к нам домой. Это ведь и мой дом... Вернее, был мой.
  Я ехал за ними. Дорога была долгой. Спать хотелось...
  Однажды (на светофоре) отстал, потерял их из виду, но, по счастью, она смогла. По счастью, Ника заметила, что в зеркале заднего вида что-то уж очень давно не мелькает отражение моей (теперь – ужё её) машины.
  Она набрала мой номер. Сказала: «Мама, всё нормально...»
  Значит, хамоватый мужик с белыми глазками и отвисшими щеками всё делает правильно. Едет туда, куда надо.
  Всё прошло гладко. Она сказала, где припарковать машину. Конечно, я успел их обогнать. Конечно, он едва стоял на ногах.
  И куш был тот, что мы ожидали. Всё хорошо, всё правильно...
  «Простая у нас жизнь?»
  Вот тут-то и выпало из кармана пиджака удостоверние сотрудника прокуратуры. Три полоски цвета «Аквафреш», гадкая рожа – глаза на фотографии получились особенно хорошо. Прямо – как живой.
  Вот только тот, не на фотографии, был уже мёртв.
  Ника так испугалась, что чуть не кинулась делать ему искусственное дыхание...
  Искусство...
  Ну да, вспомнили.
  Вот и приснился тот день. Не весь, конечно, только малая его часть. Только трава в жёлтых пятнах солнца, жар, запах пота. Аромат её духов.
  Она приехала на такси. Она жила на другой квартире. Где- не знаю. Не знаю до сих пор.
  Я – по старой памяти. Студенческой, теперь уже почти исчезнувшей памяти – лихо прикатил на велосипеде. Тем более, что до парка в любом случае удобней было на велосипеде.
  А на машине...
  - Продай ты её, - посоветовала она.
  Я так и сделал.
  - Ищут, - сказала она. – И скоро найдут. Мне нужно уехать...
  Она называла меня по имени. Просто по имени. «Лапой» я уже не был.
  А имя своё теперь уже забыл. Но ведь как-то она называла меня?
  - У тебя есть мечта? – спросила она.
  - Есть, - ответил я.
  И впервые признался:
  - Красиво умереть.
  - Ты убивал красиво, - заметила она. – Ты же знаешь, кто может тебе помочь?
  - Знаю, - ответил я.
  - А мне, - продолжала она, - можешь помочь только ты. Ты же знаешь, как быстро меня теперь вычислят. Там такие силы брошены на поиск – никакими взятками ментам не отделаешься. Менты на нас и наведут первые. Да и в ресторане этом...
  Она замолчала, опустив голову.
  - Знакомые там у тебя, - догадался я.
  Поздно догадался.
  Она кивнула.
  - Мне нужны деньги... И – бежать. Понимаешь?..
  Она опять назвала моё имя.
  - Понимаю.
  Теперь она спешно продаёт квартиру, покупает билет. Может, и уехать уже успела? Она же всё делала так быстро...
  Впрочем, нет! В постели движения её были плавными, нежными, и руки её едва касались моей кожи, медленно спускаясь по телу... вниз – медленно.
  - Ты артист, Хорёк. Ты хорошо пожил. Теперь ты красиво сыграешь – в пьесе с самым непредсказуемым сюжетом. И в твоей роли – ты единственный, неповторимый.
  Это уже мой голос, не её.
  Да чёрт с ней, Хорёк! Это ведь тоже была роль. Какой из тебя менеджер? Да ещё и запутавшийся в делах?
  Одна роль, вторая... Сколько бы ещё ты сыграл ролей в жизни? Каждый раз ты играл бы всё хуже и хуже. И мог бы умереть в безвестности.
  По счастью, судьба добра к тебе. Кто-то там, наверху или внизу, сунул в нагрудный карман потной твоей рубашки визитку с короткой надпись, адресом спасения:

 

                                                            БЕССМЕРТИЕ
                                                            БЕЛЫЙ   КЛУБ
  И – телефон.
  Мобильный, конечно...
  Какой интересный телефон: последние четыре цифры – год моего рождения.
  А ещё три... Пять ноль пять.
  Теперь я знал. Пять пыступления, ноль, пять исполнителей. Пятёрка обнуляет пятёрку. Ноль в конце...
  И моё бессмертие.
  Чёрт с ними со всеми!
  Я просто буду сидеть на берегу пруда, под ивой с серебристыми листьями. Сниму кроссовки, засучу джинсы до колен, сниму хлюпающие от пота носки. И опущу ноги в воду.
  В холодную воду.
  И буду так сидеть – долго, долго.
  Пока не вызовут меня на сцену.

 

  - Очередность выступлений...
  Голос – сквощь вату.
  «Бу-бум-бу-бу... вам сказали... прошу... пр-р-р-ошу!.. бу-бум»
  Тру глаза, тяну вверх свинцовую свою голову. Она перевешивает, падаю на койку. На секунду снова проваливаюсь в сон.
  Снова просыпаюсь. Пытаюсь встать.
  - А вы, вообще, в хорошей форме?
  Вот, клейкие веки разошлись на ширину тонкой щёлочки. Оттягиваю их кончиками пальцев. Провожу ладонями по лицу.
  Ну вот, почти проснулся. Сейчас бы встать да водичкой холодной (а горячей, кстати, у нас в клетке нет) в лицо побрызгать.
  Сажусь на край койки. Смотрю вперёд, прямо перед собой.
  Батюшки! Кто же это? Неужто... Сам господин старший старший распорядитель?
  Красавец, ничего не скажешь! Павлин, как есть – павлин. Это не директор с его чёрном в серую полоску офисном костюме и унылой, как лист конторского ватмана, хотя и тщательно отглаженной белой рубашке. Рубашке, на которой даже прошитая белыми же нитками строчка полностью сливается с тканью, чтобы, не дай бог, узор какой не получился.
  А этот... Блеск, красота.
  Тёмно-синий бархатный кафтан, усыпанный серебрянными звёздами, зелёные штаны до колен, расшитые золотыми дубовыми листьями; на голове – малиновая феска с оранжевой кисточкой. В руках – жёлтый пергамент, свёрнутый трубочкой. За поясом, широким, тёмно-синим, в цвет кафтана – перо большое, пышное (явно уж не гусиное) заткнуто.
  Я уж подумал: «Господи...»
  Нет, не так. А вот так:
  «Господи! Проснулся ли я?»
  Но рядом с господином распорядителем, а точнее – за спиной его (тупым Големом с ноги на ногу переминаясь и сопя отчаянно) стоял Боцман-охранник в серой охранниковой робе (она то ли выцвела у него, то ли запылилась до крайности, так стала мышино-серой).
  Вот тут-то мне стало ясно, что я проснулся. Охранник-то мне присниться никак не мог! Не мог!
  - Вы как себя чувствуете? – спросил старший старший распорядитель и вынул из-за пояса перо.
  Карлик, что на койке беспокойно ворочался, как раз к этому моменту глаза открыл. Голову повернул, увидел господина распорядителя – и захихикал спросонья, пальцем в господина распорядителя затыкал.
  - Ты чё это? – забеспокоился Боцман (ему, видно, наказали за Карликом в оба заплывших глаза следить, вот он необычно быстро и среагировал). – Я вот тебе...
  - Стоять! – не поворачивая головы, скомандовал старший старший распорядитель.
  Охранник замер.
  «Ну точно – глина» подумал я.
  А Карлик перестал смеяться.
  - Я уж подумал – приступ у меня, обрадовался было,.. – проворчал он и, как и я, присел на край койки.
  - Имена? – спросил старший старший распорядитель, разворачивая пергамент.
  - Я в туалет хочу, - капризным тоном затянул Карлик. – И пить хочу, и ноги мёрзнут. Здесь сквозняк, а одеяло тонкое... А можно, пожалуйста, я поссу? А вы отвернётесь?
  - Нельзя, - решительно ответил распорялдитель. – Это оскорбляет мои эстетические чувства... Кстати, почему вы... с голыми э-э... я бы сказал, с голыми ногами?
  - Лишён штанов за дерзость и вызывающее поведение, - чётко отрапортовал Карлик. – А чего это оскорбляет? Сами же по нужде, верно, ходите... Конечно, своё – не оскорбляет, а как артисту помочь, от мучений его избавить, так сразу...
  - Мой визит не продлится дольше трёх минут, - прервал его заунывный речитатив господин старший старший распорядитель. – Итак, имена?
  - Хорёк, - ответил я.
  - Рыжий,.. – ляпнул отчего-то Карлик.
  Потом подумал и добавил:
  - Или Вероника.
  - Так кто именно? – старший старший распорядитель зашуршал пергаментом. – Стойте, здесь путаница какая-то... У Рыжего я уже был, он у меня в списке отмечен.
  - А Веронику я сегодня трахать буду по её личной просьбе, - со вздохом добавил Боцман. – В составе группы ответственных исполнителей, по приказу...
  - Да замолчите же! – вскипел господин старший старший распорядитель. – Вы кто такой?
  «Гад» прошипел Боцман. И, на всякий случай, отодвинулся ближе к решётке, подальше от распорядителя.
  - Вспомнить бы,.. – замычал Карлик. – Вспомнить бы, кто я... сумасшедший я... Правильно?
  - Имя? – спросил старший старший распорядитель Боцмана.
  - Карлик он, - доложил Боцман, подтянув живот и щёлкнув каблуками.
  Ботинки у него были сношенные, так что подошва местами отходила, и потому щелчок получился неважный. Глухой, будто в ладоши еле хлопнули. Зря старался...
  - Карлик...
  Старший старший распорядитель поводил пером по списку, выискивая фамилию...
  «Чего там искать?» подумал я. «Артистов-то всего пять».
  - Карлик... Ага, нашёл. Вас, друг любезный, отчего-то к акробатам вписали. Надо же, путаница какая! Вот, теперь всё хорошо...
  Перо скрипнуло так неожиданно и пронзительно, что я вздрогнул.
  - Хорька отметили, Карлика так же... отметили. Вычеркнули из одного списка, и... Что?
  Старший старший распорядитель повернулся к Боцману и посмотрел на него вопросительно.
  Боцман пожал плечами и тяжело вздохнул.
  Старший старший распорядитель повернулся к нам.
  - И что? – спросил он нас.
  - Вносим в список артистов, - ответил Карлик.
  - Молодец! – обрадовался господин старший старший распорядитель. – Умничка лысый! Именно так – вносим...
  Скребнув пером по жёлтому листу тонкой кожи, старший распорядитель вытер перо о камзол, свернул пергамент и, глянув на голые ноги Карлика, довольно явственно облизнулся.
  «А с карликами-то я...» прошептал он.
  - Мне выйти? – робко спросил Боцман. – Или... это... наоборот?
  - Стой, я тебе сказал! – прикрикнул на него старший распорядитель.
  И, подойдя ближе к Карлику, зашептал:
  - А хочешь, малыш, репетицию в дневное время и готовый сценарий для выступления? С гарантией успеха? Проверено, лучший наш автор...
  - Я псих, а не малыш, - недовольно пробурчал Карлик. – В туалет я хочу... Слушай, у меня и так голова болит. Кожа тонкая, череп слабый. Мысли мои не держит. Да и парфюм тут такой, что и стерпеть нельзя. У тебя то ли духи, то ли пудра...
  - Что ты в парфюме понимаешь? – сказал старший распорядитель и улыбнулся. – Впрочем, иногда и запах пота, немытого тела... Шарман, правда7
  - Я голову вымыть хочу! – заявил Карлик.
  - Ладно, - вздохнул старший распорядитель. – Всё равно я тебя люблю. Я всех артистов люблю. Хорошие они, чистые... душой. Я и сам бы артистом стал, да уж больно чувствительный я и кожа у меня тоже тонкая. Рвётся легко... Ты меня поймёшь, я знаю!
  И он самыми кончиками губ поцеловал поёжившегося Карлика в щёку.
  Потом отошёл к двери и сказал:
  - Распоряжение по репетициям. Малыш – в час дня...
  - Слушаюсь! – пррорычал из-за спины распорядителя Боцман.
  Карлик вытер щёку и заёрзал беспокойно, словно стала одолевать его невесть откуда взявшаяся чесотка.
  - Хорёк!.. – торжественно провозсгласил распорялитель, ткнув в меня пальцем, - в одиннадцать вечера!
  - Слушаюсь! – громче прежнего гаркнул Боцман и снова захлопал каблуками.
  - Чего ты, толстый, за нас отвечаешь? – пробурчал Карлик. – Я, может, недоволен, обжаловать хочу...
  - Отдыхай, гений мой капризный, отдыхай, - успокоил его старший распорядитель.
  И, развернувшись, пошёл прямо на попятившегося к двери Боцмана.
 - У меня в сумасшедшем доме был роман с санитаром, - заявил Карлик. – Он очень ревнивый!
  Старший распорядитель, не оборачиваясь, погрозил ему пальцем. Боцман, задом раскрыв дверь, вывалился в коридор и прижался к стене.
  Старший распорядитель вышел и Боцман быстро (торопливо, как мне показалось) закрыл за ним дверь.
  - Ну как? – спросил я Карлика. – Воспользуешься предложением?
  - У меня свой сценарий, - ответил он. – Переделывать поздно... Да он... Сам видишь – на экзотику тянет. Карликов он, видите ли, не пробовал! Тоже мне, благодетель... Разве это... судьба?
  - Не судьба, - согласился я. – Он тут единственный, кто одет прилично. А в остальном – ерунда... Нужен он артисту... что тебе от такого...
  Карлик кивнул и снова вытер щёку. Уголком одеяла.

 

  Вечер тянулся тянулся долго, лениво полз – час за часом.
  Карлик леажл молча и практически неподвижно (разве что иногда переворачивался с боку на бок).
  Рыжий ходил из угла в угол своей клетки (которую делил он с Поваром), иногда хватался за прутья решётки и тряс их.
  - Рыжий! – позвал я его.
  Он подошёл, отогнул лист картона, что прислонен был к прутьям с его стороны (и играл роль импровизированной, и весьа условной, ширмы, что скрывала нас от взоров соседей... а их – от наших взоров...) и спросил:
  - Чего тебе, грызун?
  Он никогда не называл меня Хорьком. Постоянно придумывал какие-то новые прозвища и обращения. Мне так и не удалось понять – хотел ли он оскорбить меня, продемонстрировать своё остроумие (но это уж точно у него не получилось!) или же просто развлекался со скуки (свой чудесный, никем ещё ранее не виданный номер он придумал в первые дни пребывания в клубе, и далее – лишь убеждал скульптора в своей правоте, на столкновения с охраной и на вечные свои припадки, которые по мере приближения открытия сезона становились, по-моему, всё острей и опасней).
  - Волнуешься, Рыжий? – спросил я.
  - Оставь его в покое! – заорал неожиданно Повар откуда-то из невидимых для меня глубин клетки.
  - Да! – взвизгнул Рыжий. – Оставь меня! Завистник!
  И резко отпустил ударивший по жалобно и тонко загудевшим прутям лист картона.
  - Убийца! – услышал я голос Повара. – Он специально тебя к самому краю подманивает, специально! Осторожней с ним, бедный мой принц, осторожней! Он столкнёт тебя в бездну!
  «Идиоты» прошептал я и подошёл к двери.
  Прислонившись вплотную к часто наваренным на стальные балки витым прутьям, я изогнул голову, заглянул за угол коридора, в полумрак, почти растворивший выварено-лимонный свет двух слабых лампочек, что свисали с потолка на тонких, скрученных в спираль, до черноты грязных проводах.
  Я смотрел на пустой коридор (странно, сегодня охранники как будто совсем о нас забыли). Налёг на дверь – и она со скрипом отворилась.
  - Непорядок,.. – сонно прошептал Карлик. – Идиот Боцман дверь забыл закрыть.
  - Он не артист, - ответил я. – Что он знает о свободе.
  Я открыл дверь и вышел в коридор.
  - Чай у них попроси! – крикнул мне вдогонку Карлик.
  Я плохо ориентировался в служебных помещениях клуба и плутал почти полчаса, выискивая дежурную комнату охраны. Один раз едва не забрёл в бухгалтерию... Какая-то старушка, прижимая к груди толстую синюю папку в ползущими из неё во все стороны разноцветными листами, выпозла из кабинета в самом конце длинного, пропахшего чернилами коридора, увидела меня – пискнула испуганно и куда-то пропала. Словно провалилась сквозь пол – я поклясться мог бы, что не забежала она обратно в кабинет, и вообще никуда не ушла. Исчезла...
  «Опыт» с уважением подумал я.
  Ещё проходил, видимо, мимо кухни клубного ресторана. Помню долетевший запах и едва слышное шипение жарящегося мяса (бифштексы?) и ещё... Кажется, аромат сырного соуса.
  Потом спустился по лестнице вниз, прошёл метров сорок вперёд, ещё раз спустился вниз.
  И понял, что, по какой-то счастливой случайности, нашёл, наконец, верный путь.
  Я вышел в тот самый коридор, что вёл к нашим камерам-клеткам. Но вышел я к нему непонятно каким образом... Векдь не было здесь двери! Я проходил здесь, но никакой двери не заметил.
  Или тусклый свет сыграл со мной дурную шутку?
  Я стоял, размышляя о загадках здешних комнат и проходов, и (на пятой минуте раздумий) услышал такой знакомый, раскатистый, раздражающий до судорог, идиотский смех охранников.
  Я пошёл на звук (смех уних всегда долгий... они живут в полусне, или, может, в полусне работают, лишь при виде начальства на пару минут переходя в состояние маниакальной исполнительности... но если уж проснутся в отсутствие руководства да в неурочный час – то непременно будут смеятся... вот так – долго, долго...).
  Дежурная комната оказалась в каком-то закутке, в тупиковом ответвлении от коридора, в котором лампочек (даже самых тусклых) не было вообще.
  По счастью, дверь в дежурную комнату была открыта, отчего и смех слышался хорошо, и свет от лампы в комнате хоть и отчасти, но освещал коридор.
  - Ты чего? – спросил меня один из охранников (он развалился на продавленном диване с рваной табачной обивкой, доминал его до блина, ворочался оплывшей тушей... завидев меня – забурчал недовольно и с силой надавил на вылезшую из дыры в обивке кривую пружину). – Тебя старший увидит – там таких вставит!..
  - И по делу! – нагло заявил я.
  Один из охранников (кажется, в комнате их всего было четверо... точно, четверо), тот, что, присев на корточки, настраивал шипевший и свистевший телевизор, время от времени подкручивая ручку громкости и постукивая по боковой панели, оторвался от полезного своего занятия и удивлением посмотрел на меня.
  - Ты чего это? – спросил он.
  На экране мелькали расплывающиеся в тумане картинки и иногда слышались короткие обрывки фраз.
  «На первом канале...»
  - Чего это?
  - Дверь вы забыли закрыть в нашу камеру! – недовольно сказал я. – Непорядок.
  - А мы-то тут при чём?! – возмутился третий охранник (он сыпал чай в большой ведро, подхватывая щепотью листья из красной жестяной банки). – Боцман на обходе был. Ты Боцмана тут видишь?
  - Нет, - ответил я.
  - А почему? – задал третий риторический вопрос.
  Тот, что настраивал телевизор – снова начал было гоготать (так это на его голос я шёл!), но третий перевернул банку, высыпав в ведро весь оставшийся чай, и решительно прервал своего коллуге:
  - Ты, Баклан, техникой занимайся! Кто тут электрик?
  - Я, - ответил настраивавший, враз перестав смеяться.
  - Вот так и чини! – прикрикнул на него третий. – До футбола полчаса осталось, а у тебя конь не валялся!
  - Чиню,.. – пробубнил электрик и сердито засопел.
  Видно, ему очень не понравилось, что отругали его в присутствии артиста.
  - Почему ты тут Боцмана не видишь? – снова спросил меня третий.
  И ответил:
  - Он к Веронике пошёл. Приказ выполнять. Так что у вас его и ищи. Скажи, чтобы клетку закрыл и заодно скажи, чтобы ключи на вахту сдал. А то потеряет ещё, долбоёб старый...
  - А вы нам чайку не дадите? – попросил я.
  - К ночи ближе,.. – как-то неопределённо ответил третий. – Если кипяток дадут... Не видишь – сами в ведре кипятим!
  - Вижу, - ответил я.
  И ушёл.

 

  Боцман и в самом деле пришёл к Веронике.
  Один.
  - Я... это... в соответствии с заявкой, - замычал он.
  И опустил голову.
  Я стоял в коридоре. Рядом с клеткой Вероники, в двух шагах от Боцмана, за широкой его спиной.
  Вероника, конечно, сразу меня заметила. Подмигнула мне и поманила пальцем.
  Я отрицательно помотал головой (нет, правда... какая-то она неухоженная, как будто специально вымазалась грязью и посыпала голову пухом из дырявой своей подушки... с Никой разве сравнить?.. да и вдохновения с ней никакого, уездный цирк-шапито с дырявым куполом, пускай уж к ней клоуны с охранниками ходят...).
  - А чего один? – обиженно спросила Вероника, и расстегнула верхнюю пуговицу на розовом своём халате с рюшками, синей заплаткой на левом рукаве и маками, что красной нитью вышиты были на уровне талии. – Договорились же, что групповое будет...
  - Не-е-е! – Боцман замотал головой и переступил с ноги на ногу. – Групповое – никак нельзя. Скоро же футбол, финал будет... Ребята никак придти не могут, меня вот попросили. Так сказать, делегатом от всех... Я же всё равно в футболе не очень...
  - Да ну! – удивилась Вероника и быстрым движением расстегнула все остальные пуговицы. – Молодец! Настоящий моряк! Один за всех, стало быть, и все...
  - Ты... это,.. – обиженно пробурчал Боцман. – Ты не издевайся. Чем могу, как говорится... Я тебе не пацан какой, так что предупреждаю – сильно не дёргайся. А то ведь не получится ничего...
  - Ой, ой! – Вероника хихикнула и сбросила халат, оставшись в ночной сорочке.
  «Ну, ладно» решил я. «У неё с Боцманом тягомотина ещё часа три будет тянуться, а мне камеру надо закрыть... А то страший охранник с обходом пойдёт».
  - Эй, охранник! – позвал я.
  Боцман вздохнул и повернулся ко мне.
  С полминуты морщил лоб, соображая (я терпеливо ждал).
  Потом лицо его просветлело от озарившей его догадки.
  - Ну, правильно, - сказал он. – Второй раз на этой неделе… Склероз, мать его! Я что, опять дверь забыл закрыть?
  - Опять, - подтвердил я.
  Вероника устала ждать, махнула рукой, решительно сбросила сорочку (конечно, у неё не только лицо чёрным вымазано было!.. ну груди, как ни странно, ничего, очень даже ничего – полные, но тугие, не отвисшие... может, когда-то она и впрямь была красавицей?... на мгновение я даже позавидовал Боцману... фу, дошёл!.. я же артист!).
  Потом упала на койку и истошно завопила:
  - Оставьте меня! Мерзавцы! Ой, мама, не надо! Не надо!!
  - На ключи, - шепнул Боцман и поспешно сунул мне в руку тяжёлую связку. – Свой сам найдёшь... Некогда мне.
  - Я дверь закрою изнутри, - ответил я ему. – Будешь проходить мимо – заберёшь. Идёт?
  - Да за что же это мне?!! – продолжала вопить Вероника.
  - Идёт, - согласился Боцман.
  И, заткнув уши ладонями, зарычал:
  - Да не ори же ты! Имей совесть, дура немытая! Я же пожилой человек, я устал. Дай хоть раздеться, сосредоточиться... Да, кстати, чуть не забыл! Я журнал вахтенный принёс, тебе тут отметку надо сделать, расписаться... Директор приказал. По мере выполнения задания… Так я тут за троих расписался, и для тебя местечко в уголке осталось… Всё по правилам…
  - Пошляк! – всхлипнула Вероника и пнула Боцмана пяткой.
 
  Я вернулся в камеру.
  Закрыл дверь.
  Просунул в узкое пространство между прутьями руку и начал по очереди пробовать ключи, пытаясь вставить их в узкую скважину замка.
  - Как там? – спросил Карлик.
  - Никак, - ответил я. – У Вероники Боцман...
  - Обломился ей праздник, - заметил Карлик.
  Я кивнул. И поморщился – прутья с ребристой насечкой больно давили на руку.
  - Ещё? – спросил Карлик.
  - Больше ничего, - сказал я. – Ничего... И чая, полагаю, не будет. Ужин пока не приносили?
  Карлик перевернул подушку, достал спрятанные часы (часы у него странные были – с треснувшим циферблатом и оборванным ремешком... он как-то сказал мне, что часы эти у него уже девять лет и прошли с ним все его клиники, приюты для бездомных и ночлежки... и всё ещё ходят!).
  - Через час.
  Он снова убрал часы под подушку. И вздохнул.
  - А есть-то неохота...
  Всё!
  Седьмой по счёту ключ подошёл. Замок щёлкнул.
  Я с силой надавил на дверь, потом долго тряс её. И успокился, только лишь когда окончательно убедился в том, что замок сработал, и сработал на славу – язычок до конца вошёл в паз.
  На душе стало легко и спокойно.
  - Главное – что? – спросил я.
  - Не знаю, - ответил Карлик.
  Я постоял немного – и силой бросил связку ключей на пол. И пинком зашвырнул под умывальник.
  «Господи, как жизнь затянулась!».
  Раздался грохот и крик.
  Рыжий бил кулаком по картону и орал.
  Карлик вскочил и начал лупить по треснувшему листу со своей стороны.
  Рыжий затих. И захихикал.
  - Ты сумасшедший! – заявил он. – Ты псих, Карлик! Урод! Мразь! Говно! Выблядок! Недомерок!
  - А ты!.. – начал было Карлик.
  Потом замолчал и махнул рукой.
  - Тебя с выступления снимут! – не унимался Рыжий. – Ты неблагонадёжен! Тебя потому в первый же день на сцену выпускают, что веры тебе нет никакой. Ты чужой! Ты не артист, ты лжец, притворщик, бездарь!
  - Артист должен быть лжецом, - возразил Карлик. – Даже в этом театре.
  - Ты бездарный лжец! – продолжал, снова срываясь на крик, Рыжий. – А я – гениальный! Я должен открывать сезон! Я! Кто тебя сюда пристроил? Как ты сюда пробрался? Как попал?! Кто пропустил?!! И все, все тебя любят! Почему? Ведь это моя, моя любовь! Ты крадёшь её, а она для меня! И нечего тут отмалчиваться, недомерок! Я слышал – тебе старший распорядитель лучшее время для репетиции выделил. Ты и его на свою сторону переманил? Гад! Гад! Сука! Развратник, тварь, прилипчивая сука!
  Рыжий всхлипнул. Кажется, подавился слюной или судороги начались.
  - Ты не рыжий, - усталым голосом произнёс Карлик. – Ты – серый. Покрась волосы!
  И ещё раз ударил по картону.

 

 

  Боцман вразвалку прошёл по коридору.
  Остановился у нашей камеры.
  Подёргал дверь.
  - Хрен ли дёргать? – спросонья пробурчал я. – Дёргали уже...
  Я встал, поёживаясь от ночного холода (он добирался и до наших клеток, проникая сквозь толстые стены, коридоры, переходы, перегородки и перекрытия), заглянул под раковину, достал ключи.
  И просунул связку сквозь прутья Боцману.
  Мне не хотелось спрашивать его, как там вышло с Вероникой. И так было понятно, что получилось скучно. Хотя он, верно, старался.
  Боцман забрал ключи, плотнее прижал к груди журнал – и ушёл.

 

  Весь следующий день, с утра до ночи, я сидел в камере и разучивал роль.
  Теперь время пошло быстрее.
  Мне показалось, что обед принесли сразу после завтрака. Но это, конечно, было не так. Часов у меня не было (отдал гардеробщику вместе с прежним моим, старым джинсовым костюмом… из прошлой жизни… так захотелось отметить новое моё рождение, что избавился от всех старых вещей, но поспешил, видно, поспешил от всего избавиться – часы сейчас бы пригодились).
  Карлик ушёл рано. Сразу после завтрака. Странно… Именно сразу после завтрака – в десять часов утра. За три часа до назначенного времени. Впрочем, зачем думать мне о чужих делах и вмешиваться (пусть и мысленно) в чужую судьбу? Кто знает, что придумал этот Карлик.
  В конце концов, он может три часа подбирать и проверять реквизит. Это вот у меня – всё просто. Пара блоков… Э, нет! Ничего пока рассказывать не буду!
  Не время ещё. Моё выступление – последнее. А коллеги мои, шпионы, наушники, завистники, конкуренты проклятые – так и ушки свои, небось, навострили.
  Рыжий (он с пяти утра репетировал… вернулся мокрый от пота, роба из серой стала чёрной и запах шёл от неё тяжёлый, кислый… у Рыжего точно с обменом веществ не всё в порядке!) на койке валяется. Как пришёл – так и лежит неподвижно. Может, и впрямь спит. Но, скорее всего, подслушивает.
  Он изучил уже мою манеру – вслух рассуждать, спорить, что-то самум себе доказывать. Я часто вот так увлекаюсь, прыгать начинаю на койке, кричу сам на себя, потом не выдерживаю – бегать начинаю по камере.
  Рыжий знает, хорошо знает, как безрассуден и уязвим я бываю в такие вот периоды. И как много могу выболтать…
  Нет, не дождётся! Времени мало, его почти не осталось. Только одна репетиция… Сколько можно повторить? Один раз, два, три… Изменить, ещё раз прогнать выступление – до середины, до трёх четвертей, до конца.
  А если скульптор устанет? Без старшего партнёра так трудно отработать номер! Нельзя же, в конце концов, сделать за него работу: закрепить крюки, перекинуть…
  Тьфу ты! Опять забылся!
  Но, кажется, вслух ничего не сказал. Хорошо, это очень хорошо…
  Рыжий устал притворяться, весьма ненатурально (нарочито громко и протяжно, чуть ли не со стоном и всхлипами) захрапел, замычал, заворочался… Нет, дурной, бездарный актёр это Рыжий! Всё время переигрывает и вкус ему изменяет и такт художественный. Любитель дешёвых трюков, провинциальных страстей и картонных декораций!
  Да, да, конечно… Можно ещё по решётке коленкой дать, якобы спросонья. Застонать (а как же!) и якобы проснуться.
  Ты, Рыжий, сам картонку колотил, смял так, что она в двух местах порвалась. Так что ты мне теперь хорошо виден. И притворство твоё (а чего у тебя, спящего, веки дрожат? и чего это норовишь во сне глаза сощурить?) – на виду теперь, на виду.
  Нуда, обед принесли как обычно – в половине второго.
  - А Карлика покормят? – спросил я угрюмого раздатчика.
  - Пайку его заныкать хочешь? – пробурчал он и грозно загремел пустым котлом. – Я всем раздал, лишнего нет! Карлика твоего сегодня прямо в репетиции… тьфу!
  - В репетиционном зале, - подсказал я.
  - Ага! – подтвердил раздатчик. – Вот там его и кормят. Ресторанной едой, не бурдой какой-нибудь. А тебя чего старший распорядитель на общем пайке держит?
  - У меня рост слишком большой, - пояснил я. – Не в его вкусе… И нечего подозревать! Меня! Это нелепо! Я артист!
  - Отойди от решётки, - прошипел раздатчик.
  И постучал половником по прутьям.
  - А то охрану позову!
  - Трус! Обгадился, мерзкий обыватель?! – я завопил и запрыгал по камере.
  Потом положил миску на пол и по-собачьи начал лакать, время от времени задирая на койку правую ногу.
  «Шизофреники одни… Уволюсь!» пообещал раздатчик.
  Но я ему отчего-то не поверил.
  В пять часов вечера пришёл Карлик – пьяный и весёлый.
  Одет он был уже не в ту серую куртку (штанов-то, понятное дело, не было), в которой покинул он утром камеру. Нет.
  Куртка пропала. А вместо неё…
  Был на нём новенький жёлтый, прямо по нему пошитый (и где такой нашли?) пиджак, сплошь оклеенный разноцветными конфетными фантиками. И штаны ему подарили… Ой, чуда, а не штаны! Зелёные (и тоже ведь – его размер!), в красную полоску, разрисованные солнечно-оранжевыми мандариновыми дольками.
  А на ногах – штиблеты. Лакированные, чёрные штиблеты с широкими белыми вставками по бокам. Охре… Обалдеть, в смысле!
  - А, может, он тебе и сценарий подарил? – съехидничал я. – С гарантией?
  - А как же! – самодовольным тоном заявил Карлик и рухнул на койку.
  Потом, будто вспомнив что-то, хлопнул себя по лбу, вскочил и подбежал к тому краю клетки, что смыкалась с камерой Рыжего и Повара, просунул руку сквозь прутья, отогнул край картонного листа и крикнул:
  - Рыжий! Повар, толкни его! Толкни, я разрешаю! Рыжий… Просыпайся, давай.
  Рыжий заворочался (теперь его было совсем хорошо видно), открыл свежие, совсем не сонные глаза, лениво повернул голову.
  И взвыл:
  - Шлюха! Мразь!
  Подпрыгнул и попытался ударить Карлика. Но, понятно, попал по прутьям, рассёк кожу до крови и, заныв, начал облизывать застывший в судороге, крепко сжатый кулак.
  - Во как! – и Карлик подмигнул мне. – Ревнует, бездарь…
  Потом он закружился в вальсе, пролетев из одного угла камеры в другой. Попытался даже что-то спеть, да сбился, захрипел, закашлялся.
  И только тогда угомонился, присел на табурет у стола.
  - А как ты можешь такое дерьмо лопать?!
  Он толкнул мою миску, что стояла на полу, возле табурета.
  Миска со звоном отлетела к двери.
  - Сам вчера вечером лопал, - возразил я. – И нахваливал!
  - Так то вчера…
  Карлик внимательно оглядел пиджак, оторвал один из фантиков и протянул мне.
  - На, гляди! Пиджак подарили, фантики сам клеил. Ел конфеты и клеил.
  - Судя по обилию украшений, - заметил я, - у тебя будет диабет. Как…
  - Что?
  Мне показалось, что переспросил с каким-то… Испугом?
  - Репетиция, - сказал я. – Как репетиция прошла?
  - Хорошо, - ответил Карлик. – Удачно… Реквизит, конечно, бутафорский…
  - Ну, настоящего ты не пережил бы, - возразил я.
  - Не пережил бы, - согласился он. – Это только немного смущало. А так – всё хорошо. Поработали на славу… Как ты думаешь…
  Он опустил голову и начал из крошек выкладывать нас столе какой-то узор.
  - Как ты думаешь… Наши зрители – кто?
  - Не знаю, - ответил я. – А какая тебе разница?
  - Да вот…
  Он вздохнул.
  - Может, и никакой. Так, интересно… Вот приходят люди на меня смотреть, а я их и не знаю. Какая жизнь, мысли у них какие, что надо им от меня, от себя… Какие они? Богатые? Очень богатые?
  - Не знаю.
  Я пожал плечами.
  - Должно быть, не бедные. Клуб, по моему, не бедствует.
  - Кабы нам платили – я бы многое понял, - продолжал Карлик. – Но не платят ведь! И что тут поймёшь? Ты когда-нибудь этих зрителей видел?
  - Нет, - признался я. – Да что тебе они? Разве кто-нибудь из артистов может надеяться на то, что увидит он что-то большее, чем десятки, сотни глаз, белых глаз в полумраке зрительного зала? Что узнает он хоть что-нибудь о своих зрителях? И что? Их имена, фамилии, вкусы, биографии? Да кому они нужны! Кому вообще были бы нужны эти зрители, если бы нас не существовало? Достаточно того, что они приходят на наши представления, тратят на нас деньги, аплодируют нам, кирпичиками ложатся в подножия наших пьедесталов, плитами мостят дорожки в бессмертие. Больше зрителей – больше плит. Не всё ли тебе равно, что думает о тебе плита, и как ей там лежится под твоими ногами? Плюнь! Кому из артистов есть дело до этого?
  - У артистов, - возразил Карлик, - у других артистов – есть шанс. Пусть не сейчас, потом, через годы, хоть как-то, хоть где-то, но увидеть своего зрителя. Одного, двух… десяток… Есть шанс! А у нас его точно нет. С гарантией – нет! И каким ты был на сцене…
  - Шанса нет, - согласился я. – Но и провала быть не может. У других – может. А у нас нет, не было и не будет провалов. Мы – театр будущего, театр абсолютного успеха. Так?
  Карлик смахнул крошки со стола.
  И вынул откуда-то из внутреннего кармана пиджака плитку шоколада, завёрнутую в глянцевую красную бумажку.
  - Вот, - гордо произнёс он. – В ресторане клуба стащил!
  - Эк тебя занесло, – удивился я.
  - Ешь, - и Карлик протянул мне шоколад. – Тебе надо. Перед репетицией…

 

  - Веселей!
  Ап!.. Взлетаем в воздух. Зависли.
  - Ноги вместе. Вместе!
  Чего он меня учит? Его дело – работа с резцом. Куда он лезет, зачем вмешивается?
  - Вместе, я сказал!
  Я бы ответил ему. Непременно ответил бы. Но дыхание перехватило – ремни сдавили грудь, сжали плечи и передавили тугими жгутами локти.
  На репетиции стальные крюки, естественно, использовать никак нельзя…
  - Теперь улыбаемся… Задорней, веселее! Терпеть недолго осталось, я уже подключаюсь. Вот я уже подхожу… Ноги вместе!
  Чёртов старший партнёр! Какое тут творчество, какая с ним игра? Даже улыбки из себя не выдавить, да и ноги провисают в воздухе, не держатся, разъезжаются.
  Тьфу, кошмар! Хорошо, что я не вижу себя со стороны. Наверное, очень похож на лягушку, подготовленную к препарированию. Нет, легко из ларца Шекспира жемчужины страстей извлекать, и напрягаться не надо. А вот из такого материала хоть что-нибудь выжать – это какого?
  Потому я и говорю…
  - Внимание! – скульптор Сергей проверяет натяжение канатов.
  Канаты перекинуты через блоки. К стальным карабинным креплениям на концах канатов (на время представления именно там будут установлены металлические рейки с крючьями) прочно прикреплены кожаные ременные петли. В петли продеты мои руки, петлёй перехвачена моя грудь. Я повис в двух метрах от земли.
  Ассистенты тянут канаты.
  Я пытаюсь держать ноги под прямым углом!
  …На репетиции нельзя использовать стальные крюки. Артист должен в начале представления выглядеть безупречно: никаких порезов, проколов, синяков. А уж глубокие раны, да ещё и сквозные – нет, это исключено!
  Только белая, слегка припудренная кожа, улыбка накрашенных сладкой помадой губ (я выберу синюю… красного цвета и так будет предостаточно), шелест шёлкового трико (оно будет ярко-зелёным, в частых золотистых блёстках).
  А сейчас на мне – репетиционный костюм. Когда-то чёрное, а теперь, после многочисленных стирок – серое в тёмно-грифельных пятнах трико. Безразмерное… Я, похоже, даже не в первой сотне тех актёров, что носили его на репетициях.
  Ткань такая ветхая, скрутившаяся от нагрузки кожа так безжалостно сминает и тянет её, что, кажется, репетиция эта вполне может стать для трико последней. Поползёт, порвётся в лоскуты… На тряпки половые, в помойку…
  Канат провисает. Ассистенты потихоньку опускают меня вниз.
  Всё! Не могу больше… Ноги опускаются вниз, болтаются, колени – на уровне лица Сергея, он хватает мои ноги, пытаясь остановить эту мучительную болтанку.
  Доски репетиционного зала, линии, параллели, пространство, расчерченное полосами – подо мной раскачивается, не в силах остановиться, успокоится.
  Ассистенты, упираясь пятками в деревянные упоры, прибитые к полу на линии кулис, осторожно опускают меня. А уже так низко, что, вытянув пальцы ног, мог сквозь ткань пошитых из мешковины тапочек почувствовать полированную подошвами многих и многих артистов поверхность досок.
  Скульптор подходит к столику.
  - Теперь? – спрашивает он.
  Ассистенты бросают канат. Подбегают ко мне. Ослабляют узлы…
  - Поклон, - отвечаю я.
  Скульптор кланяется.
  В пустом, тёмном, холодном зале – лишь уборщица. Она перекатывает с места на место грохочущую тележку с вёдрами, тряпками, швабрами, флаконами с приторно-пахучими моющими жидкостями, останавливается, полощет тряпку в одном из вёдер, яростно трёт пол, будто стараясь стереть с него следу лично ей неприятного человека, накручивает тряпку на швабру, чтоб добраться до пространства между рядами зрительских кресел, толкает швабру вперёд, и, цепляясь за ручку, тянет её к себе. Она не обращает на нас никакого внимания.
  Она привыкла к артистам.
  Но один раз – она повернула голову, посмотрела в сторону сцены. Это был тот момент, когда скульптор согнулся в глубоком поклоне на самом краю сцены, покачнулся, едва не потеряв равновесия, но всё-таки удержался, взмахнул руками – и, сделав кувырок через голову, отпрыгнул назад.
  - Ап!
  - Готово, - сказал один из ассистентов (он помассировал мне грудь, потом к груди приложил ухо и кивнул удовлетворённо – сердце билось ровно). – Можно приступать!
  - Внимание! – крикнул скульптор. – Никакого движения на сцене! Всем стоять! Работает актёр!
  «Вот спасибо» подумал я, обнаружив в себе силы ещё и на лёгкую иронию. «А уж подумал, что зрители останутся без игры… С одними только дурацкими аттракционами».
  Акробат справа от меня сделал стойку на голове. Слева – встал на четвереньки и оскалил зубы, высунув кончик языка. Оба – застыли. Кажется, на время перестали дышать.
  - Уважаемая публика! – начал я. – Грязные пидоры и их подруги-извращенки, вы, собравшиеся сегодня в этом зале непонятно за каким хуем – к вам обращаюсь я, дорогие мои! Я Хорёк…
  Уборщица шлёпнула тряпкой об пол и стала петь с завываниями какую-то странную, непонятную, заунывную, бесконечную песню.
  - …И кур я люблю, и охочусь на них. Ночною порой – шаг мой неслышен, движенья быстры. Бегу, пробираюсь, сквозь щели в заборах, оградах – к домам. О, вы, сторожа!
  Акробаты: справа (грохот!) – упал на спину, слева – лёг на бок, оскал стал просто улыбкой.
  - Напрасно, напрасно, напрасно! Вам не удержать бесстрашного зверя, и птиц вам своих не спасти, негодяи! Грядущий пиздец с темнотою ночною в обнимку – уж близится к курам, к трепещущим шеям – и скоро с косою костлявая… Крик, избиение, ужас!
  - Лицо ужасней надо, - заявил старший партнёр. – Выразительней! Глаза выпучить, голову на бок.
  - И так хорошо, - ответил я.
  «Ну вот, весь настрой сбил… Остолоп! Только и может, что ножом перед носом махать».
  - И перья взлетели…
  Дыхание так до конца и не восстановилось. Конечно, такой монолог, произносимый голосом слабым, еле слышным, с хрипотцой чудом спасённого удавленника, особого впечатления не произведёт.
  С другой стороны, сейчас мы работаем без микрофоном. Во время выступления звук будет другой – куда сильнее, чище, да и звукорежиссёры поработают. Может, добавить мне лёгкое эхо? Пропустить голос через синтезатор?
  - Но вот я попался…
  Акробаты задрожали. Затряслись. Тела их изогнулись в конвульсиях.
  - О, боже! Конец мне! Мне верная гибель! И быстрый прыжок мой по грядкам меня не спасёт от безумцев, что боль мне готовят и муки. Уж сталь мне под кожу вонзилась, и сыплются белые крошки с полночного тёмного неба… Я слепну от боли! Спасите!
  - Стоп! – воскликнул скульптор. – Так, кульминация! Зрители затаили дыхание…
  Уборщица уронила ведро. Села на пол и негромко заплакала.
  - Дура пьяная! – прошептал акробат слева.
  Акробаты перестали трястись. Лежали неподвижно (но тот, что справа – чесал иногда ногу, блаженно при этом посапывая).
  - …Я подхожу к столику, - продолжал скульптор. – Беру нож… С каким лезвием?
  - С широким, - ответил я.
  - Правильно, - сказал скульптор. – А кто мне подскажет, с чего мы начинаем?
  Ассистент помотал головой и фыркнул:
  - Ещё чего! Я не обязан всю сцену заучивать.
  - Между прочим, здесь и тебе надо подключаться, - напомнил ему скульптор.
  - Это я помню! – заявил ассистент. – Надеваем фартук, берет, берём тазик…
  «Там, вдали…» простонала уборщица.
  И тут же перестала плакать. Встала, подтолкнула ногой тележку и покатила её прочь, к выходу из зала.
  - Чисто! – крикнула она, не оборачиваясь к нам. – Давайте, мудачьё! Пользуйтесь!
  - Я вот директору пожалуюсь, - прошептал скульптор, - так её уволят к чёртовой матери…
  Ассистент протянул руки вперёд, снял со стула воображаемый фартук, надел его, завязав воздушные тесёмки за спиной. Надел воображаемый берет. Поправил его, коснувшись ладонью волос.
  Вместо тазика взял картонку со стола.
  - Я готов!
  - Вижу, - ответил скульптор. – Приступаем!
  И подошёл к невысокому пластиковому столику, на котором разложен был картонный репетиционный реквизит…

 

  Ночь прошла без снов.
  Утром нас разбудили рано, часов в шесть. Отплескавшись в раковине и совершив ежеутреннее отправление естественных наших надобностей, сидели мы неподвижно на койках, тараща сонные, мутные глаза на особенно ярко светившую в тот день лампочку под решётчатым потолком нашей клетки.
  К семи раздатчик прикатил тележку с кастрюлей и стопкой гремящих на неровностях бетонного пола мисок.
  Охранник, ворчливый мужик Мишаня (по кличке «Колода»), открыл дверь нашей камеры. И сказал:
  - Каша вам сегодня. На молоке. Знатно-то как…
  Карлик поднял воротник праздничного своего пиджака и зимним воробьём нахохлился. Засопел.
  Миску свою он не взял.
  - Противно, - пояснил он.
  - Мне больше достанется, - ответил раздатчик.
  У меня тоже аппетита почему-то не было. Быть может, волнение перед открытием сезона, премьерой, сегодняшним выступлением (пусть чужим)… Волнение вообще?
  «Сегодня» подумал я, облизывая ложку «узнаю, наконец, что же это такое – Белый клуб. Пока есть лишь мои мечты, фантазии, предположения, быть может – неверные. Но пройдёт…»
  - Во сколько у тебя выступление? – спросил я Карлика.
  - Как у всех, - ответил он. – Вечернее представление, семь часов.
  «…Около двенадцати часов – и я узнаю наверняка, каким путём приходят к славе. А уж если учесть, что сценарий выступления Карлик получил от самого распорядителя, то уж успех-то ему гарантирован. Быть может, мне удастся использовать пару идей… Хоте нет, ни к чему. Кто знает, что именно придумал неизвестный мне, хотя и отмеченный клубом за талант сочинитель. Возможно, его сценарий совершенно несовместим с моим. Да и скульптора придётся уговаривать… Нет, оставим это, оставим…»
  - Добавки не получишь! – предупредил раздатчик. – Ты миску у стола, на полу оставил? Дно всё грязное, не отмыть. Давай, пёс, облизывай и возвращай быстрей.
  Я положил ложку на постель. Расстегнул ширинку и помочился в миску (получилось немного, основная участь ушла в парашу).
  Взболтал мочу ложкой и вылил её на пол.
  - Забирай, - сказал я раздатчику. – Я её помыл.
  - Сам же жрать из неё будешь! Вот ведь набрали…
  Раздатчик надел на руку чёрную резиновую перчатку, брезгливо, кончиками пальцев подхватил миску и кинул её в поддон, закреплённый в нижней части тележки, над колёсиками. Там уже лежала миска, испачканная рвотой Рыжего…
  Завтрак был окончен. Семь пятнадцать.
  Мишаня закрыл дверь. Просто закрыл, даже не погремел для порядка ключами.
  - А замок? – встревожился Карлик. – Опять нам тебя искать по всему зданию? Ты уже как Боцман становишься…
  - Ништо, ништо,.. – пробормотал Мишаня. – Вам мало что ведомо, а я знаю…
  - Что ты, дурак, бормочешь?! – неожиданно вспылил Карлик и оторвал синий глянцевый фантик с рукава. – Знаешь, кто я? Знаешь? Глаза твои тупые, белые! Видеть тебя не хочу! Не желаю! Что ты бормочешь?!
  «Скандалист» прошипел Рыжий из-за картона. «Тебя помидорами тухлыми забросают. Если есть правда на свете, если есть на свете высшая справедливость – забросают. Не может быть, чтобы не забросали!»
  - А я вот знаю, - продолжал Мишаня. – Сегодня приказано клетки ваши не закрывать. Приказ директора… Можно в коридор выходить, но удаляться нельзя. Три шага от камеры, не больше. Для вашей же безопасности. А то ходить начнёте, ходить. Да и уйдёте куда-нибудь. Ищи вас потом… Вы же как дети малые, вас хранить надо, беречь то есть… Так что уж, ребятки, по коридору. Дальше – нет. Чайку хотите? У нас в ведре…
  - Я артист, - грустно сказал Карлик. – У меня выступление сегодня. Мне из ведра нельзя.
  - А хочется? – участливо спросил Мишаня. – Слабые вы все, квёлые… Ты вот, маленький…
  - Я Карлик!
  Он снова оторвал фантик. Лиловый.
  - Карлик,.. - Мишаня переступил с ноги на ногу и вздохнул тяжело. – Сорока минут не продержишься?
  - Тебе-то откуда знать?! – снова вспылил Карлик и, повалившись на бок, замер, прикрыв глаза.
  - Он болен, - пояснил я охраннику. – И волнуется немного перед вступлением. Не надо с ним разговаривать…
  Мишаня приоткрыл дверь камеры (сантиметра на два-три, щёлочкой, намёком) и ушёл.
  Тот день до шести тридцати вечера запомнился смутно. Пятнами, кусками.
  Молчание, ожидание, короткие провалы в сон. Обед. Рыжий бегал по коридору, а Вероника и Повар занимались… Да нет, какая там любовь! Трахались просто. Без намёков на чувства, без слов, даже самых глупых, никчёмных, пустых; просто так.
  Молча, сосредоточенно. Повар выпуклым лбом своим бился о решётку, матерился шёпотом.
  Они воспользовались койкой Рыжего, пока этот припадочный бегал по коридору.
  Выдавливали остатки жизни…
  Минут через десять обессиленный оргазмом Повар хотел было уснуть на Веронике, но она согнала его.
  - Рыжий, иди сюда! – позвала она.
  - Я исполнен презрения! – ответил Рыжий. – Вы меня ещё узнаете! Солнце жёлтое? Где старший распорядитель? Мой пиджак!
  Он стоял у нашей камеры, протягивал руки сквозь решётку, пытаясь отобрать у Карлика чудесный его пиджак, но входить почему-то боялся. Подходил к открытой двери, ругался мерзко, отпрыгивал – снова тянул руки, вытягивал их до хруста в суставах.
  - Шут! – дразнил его Карлик.
  - Нет, не пойду, - отвечал Веронике Рыжий. – Не пойду к тебе, женщина, ибо лно твой осквернено изготовителем котлет!
  Повар устроился прямо на полу. И вскоре захрапел.
  Вероника обиделась и ушла к себе. В камеру.
  - Я видел! Я мерял! – крикнул ей вслед Рыжий. – От твоей камеры до нашей больше трёх шагов! Я донесу на тебя, гадина! Маленький, отдай мне пиджак… Отдай…
  Рыжий заплакал. Потом сидел на полу, в коридоре. Слюнявил палец и рисовал фигуры на кирпичной стене.
  Снова сон.
  Когда я проснулся, Карлик стоял посреди камеры. Держал часы в руках и следил за стрелками.
  - Скоро, - сказал он.
  Через десять минут пришли охранники в парадной красной униформе с золотым шитьём, в широкополых чёрных шляпах, украшенных пышными, многоцветными, переливающимися даже здесь, в каземате, даже под светом ламп переливающимися удивительными своими красками павлиньими перьями.
  Они встали у камер, по двое у каждой двери.
  И пригласили проследовать за кулисы, а господину Карлику…
  «Надлежит гримироваться и готовиться к выступлению. Просим, уважаемые, просим!»

Половина седьмого.

Шум нарастал, накатывался волнами, захватывал нас. Мы шли ему навстречу, мы входили в крепнущий гул голосов, шагов, движений, мы с головой погружались в океан театральных звуков, мы шли навстречу нашему сезону, мы близились к нашей сцене, арене, площади.
  Мы шли навстречу разгорающимся огням, раскрывающимся цветкам софитов, солнцам прожекторов.
  Я видел лица своих спутников. Они были светлыми и счастливыми.
  Наши глаза сияли, и шаг наш был всё легче и легче.
  - Здесь! – сказал старший охранник и показал на белую линию, проведённую вдоль стены. – Встать здесь, стоять тихо, ждать команды.
  Мы выстроились в шеренгу. Повар перекрестился и подмигнул Веронике. Вероника не смотрела в его стороны. Взор её был прикован к золотистой арке – выходу на сцену.
  Сразу за аркой тёмной завесой едва заметно колыхалась под лёгким сквозящим ветерком плотная, тяжёлая ткань театрального занавеса.
  Мимо нас быстрым шагом прошёл старший распорядитель, бросив на ходу:
  - Сейчас установят декорации, спустят кулисы. На сцену пока не выходите, опасно…